Эрик-Эмманюэль Шмитт

Со Шмиттом я познакомилась в далеких нулевых на сцене драмтеатра. Познакомилась и влюбилась с первого взгляда. «Загадочные вариации», или «Посвящение Еве». Спектакль, который я знала наизусть, а потом нашла текст, начала его читать и узнавать знакомые слова, радуясь, что спектакль от текста не отошел. Буквально пара фраз, а все остальное слово в слово по тексту. В ушах звучала музыка из фильма, которую я, конечно, тоже нашла, и слова.

Для меня он очень христианский писатель, хотя если смотреть поверхностно ни сюжета, ни чего-то еще о христианстве в нем нет, конечно. И все-таки он намного более христианский, чем эти лубочные, фольклорные местного пошиба, неизменно рассказывающие, как атеисты и прочие открывают для себя Бога, обязательно меняются, начинают читать молитвы, ходить в храм и тд. Только написано это все зачастую так, что рвать тянет (простите за мой французский). А Шмитт не такой. В его строчках виден Свет Христов. Даже когда сюжет очень и очень от Христа далек.

Оскар и розовая дама. Удивительное произведение, от которого кровь стынет в жилах. Читаешь и замираешь…

А потом я нашла всё, что могла найти и начала взахлеб читать, не в силах оторваться, как это иногда бывает, когда ты садишься вечером с книгой, встаешь ближе к утру с красными глазами, но переполненная радостью соединения с текстом. Потому что не читать их нельзя.
И вот недавно взялась перечитывать, окунаясь в атмосферу, пропитанную светом и любовью. Свет и любовь — то, что сквозит в его вещах, именно поэтому он для меня христианский писатель. Свет, которых захлестывает и льется со страниц.

– Какой прекрасный дождливый день.
Она спросила, чем же дождливый день может быть замечателен: он перечислил все оттенки неба, деревьев и крыш, которые они увидят во время прогулки, заговорил о неподвластной человеку мощи океана, что откроется им, о зонтике, под которым так здорово шагать, тесно прижавшись друг к другу, о радости, с которой они укроются здесь, чтобы выпить горячего чаю, об одежде, сохнущей около огня, о том, как они, предавшись сладкой истоме, займутся любовью, снова и снова, о том, как под одеялом они будут говорить по душам, словно дети, укрывшиеся в палатке посреди разбушевавшейся природы…
Одетта. Восемь историй о любви

Звуки концерта «Памяти ангела» взлетали над деревьями, чтобы слиться с небесной лазурью, тропической дымкой, птичьими трелями и невесомостью облаков. Аксель не исполнял музыку — он жил ею, создавал мелодию. Смены настроения, ускорения и замедления исходили от него и влекли за собой оркестр. Каждый миг под пальцами музыканта возникала песнь, выражающая его мысли. Скрипка превращалась в голос, томительный, срывающийся и вновь обретающий силу, протяжный.
Концерт «Памяти ангела»

Больница — это классное место, здесь полно взрослых, пребывающих в отличном настроении, говорят они довольно громко, здесь полно игрушек и розовых тетенек, которые просто жаждут поиграть с детьми, к тому же здесь всегда под рукой масса приятелей вроде Бекона, Эйнштейна или Попкорна, короче, больница — это кайф, если ты приятный больной.
Но я уже не приятный больной. После того как мне сделали пересадку костного мозга, я чувствую, что я им больше не приятен. Нынче утром, когда доктор Дюссельдорф осматривал меня, я, похоже, разочаровал его. Он, не говоря ни слова, глядел на меня так, будто я совершил какую-то ошибку. А ведь я старался во время операции — вел себя благоразумно, позволил усыпить себя, даже не стонал, хоть было больно, послушно принимал всякие лекарства. В иные дни мне хотелось просто наорать на него, сказать ему, что, может быть, это он, доктор Дюссельдорф, со своими угольными бровищами, профукал мою операцию. Но вид у него при этом такой несчастный, что брань застревает у меня в глотке. Чем более сдержанно этот доктор Дюссельдорф со своим огорченным взглядом ведет себя, тем более виноватым я себя чувствую. Я понял, что сделался скверным больным, больным, который мешает верить, что медицина — замечательная штука.
Оскар и розовая дама

Послушайте, мой маленький Ларсен-Ларден, я расскажу вам старую местную легенду. Эту сказку иногда рассказывают вполголоса северные рыбаки, починяя свои сети.
Были времена, когда земля щедро расточала людям счастье. Жизнь имела вкус апельсина, ключевой воды и отдыха в солнечный полдень. Люди пили, ели и спали, мужчины и женщины, разумеется, спаривались друг с другом, как только начинало чесаться между ног, и никаких проблем, супружеских пар не существовало, а было только спаривание, и не было законов, укрощающих низ живота, и было только наслаждение.
Но Рай так же скучен, как и счастье. Люди поняли, что вечно удовлетворенное желание даже однообразнее наступающей потом сонливости. И постоянные упражнения в наслаждении начали им надоедать.
Тогда они создали запреты.
Объявили некоторые связи недозволенными. И, как всадники в скачках с препятствиями, нашли что путь со множеством помех гораздо интереснее. Запрет позволил им ощутить сочный, но все же горький вкус преступленья закона.
Однако скучно все время взбираться на одни и те же горы.
И тогда люди решили изобрести нечто еще более трудное, чем порок — и они придумали невозможное, придумали любовь.
Загадочные вариации

Э.Л. Что есть разделенная любовь? Два сновидения, которые сладились случайно, счастливое недоразумение — конечно же, недоразумение совместное… И разве мы не можем говорить друг с другом через наши сны?
А.З. Сожалею. Мои сны иного пола чем ваши.
Э.Л. А я за эти десять лет понял как раз, что любовь пола не имеет.
Загадочные вариации

FacebookVKTwitterGoogle+

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *