Воскресенье. Литургия. Молебен. Чада подвисает на руках.

Держать почти 20 килограммов комочка счастья тяжеловато, но почему бы и да, раз она так мило обнимает четырьмя конечностями, уложив голову на плечо и почти молча.

Вполуха слушаю молитвы.
Вполуха осознаю, что чада отбывает повинность. Или проявляет огромную любовь к маме. Потому что она — точно не понимает здесь ни слова.

Более того: спроси она у меня сейчас, что происходит, почему эти батюшки стоят здесь и что именно читают, я не отвечу. Потому что нужен не перевод. А реальное — зачем.

Почему эта толпа уставших людей, уставших пастырей, между возгласами перешептывающихся о чем-то своем, — почему они — о Христе?

Как они вообще связаны с тем Богом, о Котором мы иногда разговариваем? Почему Любящий Отец в храме превращается в «унылого не пойми кого», часами выслушивающего монотонные никому не нужные речи?

Что рассказать чаде о ее Творце, выйдя из храма?

И что вообще мы рассказываем в наших храмах нашим детям? Даже в тех, где дети — не лишний элемент «благочестивой тишины», а дети, живые, с ногами и голосами.

Православный лубок про «боженьку»?

Вопросы. Много вопросов в последние дни.
Не про рассказы детям. Про веру. Про отношения с Богом. Про связь отношений с Богом и религии. Про самомнение православных, у которых «правильный бог, не то, что у прочих языков, которым гореть в геенне». Про язык молитвы (да-да, опять про язык). Почему нам проще вычитать молитвы на «благочестивом и правильном церковнославянском», чем сказать своими словами на своем языке. Почему встречая нас, люди не встречают Христа. Почему мы сами в себе Христа не встречаем, а только уныло выстаиваем положенные богослужебные часы.

Вопросы. Много вопросов в последние дни. К себе. К Отцу.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.