Слышишь, как тишина звучит в ладонях Бога
И свет — как океан Божественное любви
***
Воздух тонко дрожит. Тишина великой субботы обретает в воскресенье плоть, звучит ликованием и радостью, оставаясь тишиной в сердцевине. 

Тишиной такой, что даже привычное «Христос воскресе» не кричится вслух, а где-то внутри наполняет любовью. 
Свет, звезд и солнца одновременный, струится сквозь ночь. 

И где-то между небом и землей, там, где смерть побеждена любовью Отца, ты стоишь не в силах сдержать слез. Потому что любовь Его неописуема настолько…

Христос воскресе!

Самое трагичное причастие — в Великую субботу. 
Самое пронизанное любовью причастие…

Вот распятие. Плащаница. Христос, сходящий во ад, воскрешающий готовых следовать за Ним. 

И Чаша с Телом и Кровью. 

Когда даже в смерти, Он тебя не оставляет. 
Когда даже распявшись, Он стоит рядом и Кровью Своей оживляет тебя…

Великий Четверг. Вечер. 
Это когда ты слушаешь и читаешь. Читаешь и слушаешь. Проваливаясь в себя через слово. И пытаясь остаться с текстом один на один. Без всплывающих толкований, описаний, чужих эмоций. 

Читаешь привычное. Из года в год. И вспоминаешь, что первый раз трогало иначе и острее. Но если каждый год эти тексты повторяют, значит и сегодня в них есть что-то, что непременно нужно услышать. 

Читаешь. Пока не натыкаешься на ту самую фразу, которая сегодня. От которой перехватывает дыхание. И дальше читаешь сквозь слезы. 

Потому что и сегодня есть что-то, что непременно нужно услышать…

Говорят: Ты идешь навстречу 
Только я все время промахиваюсь
Где же мне тебя встретить
Если близко распятие
Если и креста после останусь прежней
Жаждущей свою свободу отдать невоскресшим
Ждущей мира в клетку
Понятного и кем-то озвученного
А ты с креста сходишь, начав новое 
А ты создаёшь свободу и ждешь, что кто-то воспользуется
И будет твоим другом, любящим без сковородок
Приходящим к тебе с радостью
Говорящим: здравствуй, родной мой
Я к тебе с разными разностями, любовью и горем
Я к тебе, потому что скучаю
Я к тебе, потому что хочется 
Быть с тобой сегодня 
И завтра тоже…

Весной евангелием дышит воздух. 

Можно не включать Баха и не открывать книг. 

Просто выходить из дома. Медленно выходить. Всматриваться в прозрачную листву, которая про Воскресение. 
Замирать у первых цветов. Вслушиваться в вернувшихся птиц. 

Весной всякое дыхание хвалит. Не на словах, а каждым вдохом. По-настоящему. 

Только молчать. Чтобы услышать дыхание вселенной. 
Только молчать. Чтобы быть частью этой вселенной. 
Только молчать. 

А еще я думала о тебе. Для которого любовь — совсем не то же, что для меня. 

И мне казалось, что я выучила твой язык, могу на нем говорить и иногда понимать. А я нет. Не выучила. 

Потому что понять схему фраз и начать думать стихами — это разные уровни языка. И мне еще далеко. Я еще перевожу твои фразы на свой, прежде чем понять. Я еще перевожу свои фразы на твой, прежде чем произнести. 

Но с каждым днем твой язык входит под мою кожу. Я вслушиваюсь в него. Я вчувствуюсь в него. Он еще не мой. Но с каждым днем он — про тебя. 

И с каждым днем я слышу, как ты произносишь слова на языке моем. Я вслушиваюсь в них. Они — про тебя. 

А еще…. Я думала о тебе. На твоем языке о тебе. И узнала, что все, произносимое тобой, — про любовь. Просто на твоем языке она иначе звучит.

А еще…

Время растягивается. 

За неделю до Пасхи время вдруг начинает течь по-настоящему, как ненадолго вышедшее из вечности и знающее, что скоро ему обратно. 

Оно перестает спешить. Дни обретают бесконечность. Неважно, в храме ты или вне, страстны’е дни меняют время. 

Ты оказываешься одновременно в евангельском бытии, в днях до Христа, во дне сегодняшнем. 

События то сжимаются в точку, то длятся, длятся, длятся… 

Четверго-пятница — это бесконечная ночь, в которой ждешь, как в театральной трагедии, катарсиса, а он все не наступает, потому что не театр, а жизнь. Реальность, входящая под кожу. И уже нет ни тебя, ни окружающих, но только Жизнь на кресте и сквозь вечность — Воскресение.

А сегодня твое тело говорило с тобой?

Песни пело?
Сказки рассказывало?

Может, ты его держала в руках. Слушала. Вслушивалась?

А сегодня тело твое рассказало тебе, чем полнились его минуты? Про морщинки в глазах и бессуетные шаги? Про быстрые часы и долгие минуты?

А сегодня ты разрешила телу говорить? Не затягивая его в корсет чужих представлений? Пробовала ты его сегодня любить? Не боясь показаться от других отличной?

А может нет абстрактных тела и ты? Просто целое, себя никогда не слушающее. Может, пора не только говорить, но и вслушиваться? Вслушиваться…

Когда кружишься в между и внезапно крупицы собираются в целое. 

И тексты, казавшиеся несвязанными, встают в единую цепь. 

И ты осознаешься как дух, душа и тело одновременно и неразрывно. Когда без тишины тела нет тишины разума. Когда эмоции зеркалятся вверх и вниз. Когда клубок находит кончик нитки и впереди — бесконечный космос, вход и выход, и дверь. 

И ты раскладываешь книги, ранящие по самую суть, и понимаешь, что и они — про тебя и единство. И читая их одновременно, потому что хочется именно так, ты вдруг и находишь — единого себя. 

И замираешь перед Творцом, который намного заранее, неторопливо и удивительно, выстраивает события, встречи, тексты, звуки. 

И замираешь…

Я делаю тебе добрую маму. 
Она редко появляется сама. Пока бежишь не оглядываясь по колесу дней, добрая мама сжимается комочком где-то очень глубоко и не хочет ничего и никуда. 

Птицы вернулись с юга. Листья, сережки, почки — смеются на солнечном ветру. Подставляю голову небу. Замираю. Я делаю тебе добрую маму. 

Ее нужно замедлить. Пригладить колючек. Напитать теплом. 

Вечером я баюкаю своего внутреннего ребенка. Он ворчит и вырывается. Строит рожи и хочет наоборот. Я читаю ему книжек и завариваю ароматный чай. Мы слушаем с ним музыки и отлеживаемся в ванной. Он подмурлыкивает и мы идем спать. 

Я делаю тебе добрую маму. Медленно просыпаюсь утром и крепко обнимаю тебя. Готовлю долгий завтрак и никуда не тороплюсь. 

Я делаю тебе добрую маму. Она редко получается сама. Лишь иногда, аккуратно, заглядывает она в комнату и спрашивает: может, я сейчас побуду здесь?

И тогда опрокинутая ваза и подгоревший пирог переносятся легко. Уроки учатся сами, а дела спорятся быстро. 

Я делаю тебе добрую маму. Я верю, что однажды ей не захочется уходить.