Вечером закрою дверь
И встану в тишине пред тобой
Ты умеешь слушать мелодию сердца
Мне тепло с тобой

Ночь покрывалом укутывает мой город
Дочь клубочком спит рядом
Я говорю с тобой неофициальными словами
Я просто говорю с тобой

Мой день был соткан сомнениями и вопросами
Мой день был слезами и радостями
Все приношу этим вечером к ногам твоим
Благодарю за все

Пусть эта ночь длится в руках твоих
Я доверяю свой сон твоей любви
Я доверяю себя твоей любви
Я доверяю твоей любви

Иногда нужно оказаться в пустоте храма.

Чтобы почувствовать Христа, не отвлекаясь на атрибутику. Чтобы почувствовать: ты или с Ним, или один на свете.

Чтобы почувствовать: Он — центр.

Стержень и основание. Он — не в блеске икон. Не в красоте пения. Не в привычных словах…

Он — все во всем. Он — альфа и омега. Он — жизнь. Путь. Любовь. И Свет.

Воскресенье. Литургия. Молебен. Чада подвисает на руках.

Держать почти 20 килограммов комочка счастья тяжеловато, но почему бы и да, раз она так мило обнимает четырьмя конечностями, уложив голову на плечо и почти молча.

Вполуха слушаю молитвы.
Вполуха осознаю, что чада отбывает повинность. Или проявляет огромную любовь к маме. Потому что она — точно не понимает здесь ни слова.

Более того: спроси она у меня сейчас, что происходит, почему эти батюшки стоят здесь и что именно читают, я не отвечу. Потому что нужен не перевод. А реальное — зачем.

Почему эта толпа уставших людей, уставших пастырей, между возгласами перешептывающихся о чем-то своем, — почему они — о Христе?

Как они вообще связаны с тем Богом, о Котором мы иногда разговариваем? Почему Любящий Отец в храме превращается в «унылого не пойми кого», часами выслушивающего монотонные никому не нужные речи?

Что рассказать чаде о ее Творце, выйдя из храма?

И что вообще мы рассказываем в наших храмах нашим детям? Даже в тех, где дети — не лишний элемент «благочестивой тишины», а дети, живые, с ногами и голосами.

Православный лубок про «боженьку»?

Вопросы. Много вопросов в последние дни.
Не про рассказы детям. Про веру. Про отношения с Богом. Про связь отношений с Богом и религии. Про самомнение православных, у которых «правильный бог, не то, что у прочих языков, которым гореть в геенне». Про язык молитвы (да-да, опять про язык). Почему нам проще вычитать молитвы на «благочестивом и правильном церковнославянском», чем сказать своими словами на своем языке. Почему встречая нас, люди не встречают Христа. Почему мы сами в себе Христа не встречаем, а только уныло выстаиваем положенные богослужебные часы.

Вопросы. Много вопросов в последние дни. К себе. К Отцу.

Мне кажется, Рождество — это время, когда уходит последняя надежда.

Вот ждал израильский народ мессию, царя. Долго ждал. Всю жизнь ждал. И все. Упал и сказал, нет у меня больше сил, Господи.

Приди сам.

Там, где я больше не могу поднять головы под гнетом жизни и обстоятельств. Там, где я больше не вижу света, потому что сил смотреть не осталось. Там, где рушится мой спокойный и благополучный мир.

Приди.

До основания разрушь и отстрой в три дня.

Приди и отвергнутый камень поставь в основание. Приди и наполни меня. Потому что я — не могу больше.

Без Тебя не могу. Без себя не могу. Я без Тебя себя теряю, в бездну опрокидываюсь, не живу.

Ты — источник жизни. Ты моя пища и питие. Ты мой Творец. Ты мой Отец. К Тебе прибегаю. Тебя ищу.

Воплотись в моей жизни. Наполни Собой. Победи смерть, которая царствует во мне.

И рождается.

Я твоя.

Женщина-ребенок.
Твоя до основания. И с начала времен.

Я твоя.

Ты создал меня. Придумал. Оживил.
Твоя внутри и снаружи. Твоя убегающая. Твоя возвращающаяся.

Твоя дочь.
Твое чадо.

Чадо, которому всякий раз кажется, что ты держишь его веревками и надо непременно разорвать их и сбежать.

Чадо, которое всякий раз израненно прибегает к тебе и рыдает, уткнувшись в твои колени.

Чадо, которое хочет любить и боится чувствовать.

Я твоя. Убегающая.
Я твоя. Боящаяся.
Я твоя возвращающаяся.

Вернувшаяся.

Киими словесы обращуся, Спасе, к Тебе?
Аще начну глаголати славянскими образы, разумения не имам. Аще русскими — красоты словес лишаюся.
О окаянный аз.

Печаль охватывает сердце мое.

Читаю шестопсалмие на русском. Спотыкаюсь через слово, будто ворочаю камни — непривычно и язык жаждет перевести обратно. Один псалом, второй, третий… К пятому становится легче, последний дочитывается почти привычно. С одной непрестанной мыслью — как легко и автоматично вычитывать-выстреливать славянские фразы, не вникая в суть. Русский останавливает, он ближе, и смысл встает перед тобой, от него нельзя увернуться. Да, местами не так гладко, местами совсем странно, местами хочется привычных окончаний, аористов и перфектов…

А следом продолжается служба на славянском. И вновь язык стопорится. Произносит, ворочая камнями, лишенными смысла. Тормозится, начинает переводить. С каждым словом, фразой все грустнее.

Я люблю церковно-славянский язык, его мелодику, его переливы. Но он не мой, он мертвый. Попытки его реанимировать — бессмысленны. Но вот тот язык, на котором я говорю, русский, великий и могучий, могу ли я на нем молиться? Молюсь ли? Вот этим переведенным вариантом? Или тоже лишь проговариваю слова? Где витает мое сердце, пока язык ворочает камни?

Это Пасха — Любви.

Обволакивающей и струящейся отовсюду. Словно мягкий рассеянный свет, проникающий в каждую пору. Сливочно-солнечный свет, когда ты не можешь точно сказать, где солнце, потому что оно везде, разлито по всему небу.

Радостная весть о воскресшем Христе пульсирует тонко в каждой ниточке тела.

ЧадоЧудо сопит, уткнувшись в меня. Служба в обнимку. Сквозь нежность. Иначе звучит все. Громкое ликование Воскресения вдруг становится стройным уверением вечной жизни. Не криком, наполняющим вселенную, а вестью, от которой не скрыться и не уйти.

Тишина и светлая грусть Страстной перетекает в заполняющую радость. Отовсюду. Как молния исходит от востока и видна бывает даже до запада…

Предпасхальное

Нынче принято подводить итоги поста. Говорить, что не удалось и что получилось. Поздравлять с грядущим, а где-то уже, совсем по-новогоднему, наступившим…

А мне не хочется итогов.

За эти дни и недели Господь вновь и вновь показывал, что умеет так обнимать, что все кости собираются и обрастают мясом. Так быть рядом, что мертвое оживает.

И день за днем все четче впечатываются в сердце последние слова Библии.

Ей, гряди, Господи!

Великий Четверг

Ихже око не виде и ухо не слыша, и на сердце человеку не взыдоша

Память перелить через край.

Стоим в пространстве, растворившем время. Горячий воздух пустыни оборачивается зимой и стоим у костра. Любиши ли Мя, Петре, паче сих? Ей, Господи, Ты вся веси. А пока — не знаю человека.

Память перелить, обновить.

Камо идеши, Чадо? Иду ли с Тобою, Чадо? Не молча мимоиди мене…
Пережимает где-то горло. Камо идеши, Чадо? Рефреном стучит в висках.

За два часа службы проходят сутки. Солнце успевает полукругом пройтись по иконам, свечи в руках оплавляются бережно. Тишина отрывок за отрывком спускается в глубину. Тишина начинается не в субботу. Она уже здесь. В память, перелитую, входит. Обновляет.

ЦСЯ

Я очень люблю церковнославянский язык.

Очень.

Он поэтичен и красив. В нем особая музыка и стройность. Его обороты и слова на всю строчку — ласкают слух и тешат глаз. Но все чаще мне хочется молиться на родном языке.

Среда. Читают канон. На русском. И я четко осознаю, что это сейчас про меня. Это мой плач и мои мысли. Мое покаяние и жажда бежать к Творцу.

Славянский канон — музыкален и красив. Я любуюсь словами, запинаюсь на синтаксисе, что-то перевожу для себя в процессе. Не молюсь — наслаждаюсь формой.

Я очень люблю церковнославянский язык.

Смотреть вязь его букв. Узнавать знакомое в незнакомом. Еще я люблю вязь глаголицы. Еще — картины импрессионистов… Люблю. Любоваться. Впитывать.

А говорить с Богом — на моем языке. Может, не таком красивом. Может, местами не таком поэтическом (я б поспорила, но мало ль). На своем. Том, на котором думаю. На котором не играю, а живу.