Богослужебные тексты убрали жизнь из живых образов. Петр и Павел Писания — живые, горячие, неоднозначные и неординарные.

В стихирах и канонах — столпы, пропитанные правильными и подобающими эпитетами. Им должно подражать, ибо они … но почему-то не хочется подражать мертвецам.

Вообще тексты богослужений схематичны и далеки от живого слова писания. Поэтому, например, псалмы Давида читать легко и близко, а святые тексты средневековья — нет. И поэтому в них боятся что-то менять — это слишком каменные конструкции. Тронешь один кирпичик и здание рухнет.

Псалом, переведенный на русский, отзывается в сердце как свои слова, обращенные к Творцу.

Стихиры, где витийствующие сочетаются с мудрствующими и глаголющими, стружемыми и бесконечно преподобными, переводить невозможно и бесполезно — они не станут своими не из-за языка, а из-за мертвенности и статичности смыслов.

И Бог, которого описывают мертвыми словами, становится неживым, к которому странно вести других людей.

И как Он отличается в писании. Где Он — чувствует. Где Он говорит. Любит. Наказывает и спасает. Держит за руку и учит ходить. Где с Ним можно разговаривать. Не соглашаться. Быть свободным. И выбирать. Бога

Советские бабушки сохранили не веру, а религию и традицию. Консервация. И как итог — «злые бабки у подсвечников» — для них было важно не уходить дальше формального.

А может, это мы не смогли веру перенять, а скопировали только религиозность? Придя в храм традиции ради и не встретившись с Христом?

А может, они не думали, что веру надо передавать? Для них она была естественным течением жизни? А мы, оторванные от всего и вся, даже не знали, что нужно перенимать веру, а не правильные маркеры религиозности?

А что сохраним мы? Родилась ли в итоге вера в нас?

Очень остро этот вопрос задался посреди весны и пустого храма. Ты стоишь вместе с парой молящихся и чувствуешь себя «советской бабушкой». И — вот они смогли хотя бы что-то сохранить и передать. А я?

Самарянка

Ты не боишься меня касаться, со мной разговаривать,
Ты знаешь мою глубину, меня знаешь
А мне сейчас не до разговоров, не до молчания,
Мне бы набрать воды и домой, не останавливаясь.
Мне бы быть дома, напевать любимому сладкое,
И ни о чем не думать, не догадываться.
Но Ты смотришь сквозь, и меня знаешь,
И липкую пелену с души сдираешь,
И обнажаешь дыру размером с небо
И знаешь, как я люблю, где бы Ты не был

Я умер ради тебя, а ты не веришь.
Я ради тебя воскрес, а ты сомневаешься.
Вот мои раны, которыми ты исцелен.
Вот моя любовь, которой ты жив.

Я люблю тебя.
Когда ты боишься меня.
Когда ты любишь меня.
Когда ты предаешь меня.
Когда ты держишься за меня как за соломинку.

Я люблю тебя.
Когда ты веришь.
И когда сомневаешься.
Когда обнимаешь.
И когда бьешь.

Я люблю тебя не за твои слова. Не за твои дела. Не за твои мысли.

Я люблю тебя.
Ты мое чадо.
Мой возлюбленный.
Моя возлюбленная.

Я знаю тебя. Твои причины и следствия. Твои мысли и чувства. Твои кости и твою душу.

Я люблю тебя. Всегда

Слышишь, ангелы спустились с неба
Петь осанну в пустых храмах
Воскресает Христос, воскрешая
Каменееющее нутро наше
Скоро станем вопящими камнями
Будем подражать солнцу и птицам
Каждой секундой своей возвещая
Восстание Спасителя
Слышишь, радость восстает из гроба
Обнимая живых и кажущихся
Работников последнего часа
Всех и каждого

Мы очень любим сравнивать себя с младшим сыном. Вот мы сейчас вернемся и отец бросится на шею. И все покроет любовью. А мы — раскаянные и дома. 

Но мы так часто старшие. Которые любовь не приняли. Хлопнули дверью и ушли. А вот хватит ли нас, чтобы вернуться? Или чтобы принять кого-то, предваряющего нас в Доме? 

Как по-Чеховски пошлы нынче тексты о посте и православии.
Как неуютно от всех этих потоков, льющихся по лентам соцсетей, сайтам, светским и не очень. Как все это далеко от Христа. Как все не о Нем…

Рецепты постных блюд, постовая одежда, слащавые цитаты к месту и не очень, суровые лица «правых православных». Как хочется бежать от всего этого карнавала, где люди слились с масками.

Озлобленная суета угрюмых лиц
Мы снимем красный, окунемся в серость
Расскажем, что не нужно есть людей
И рядом правильный рецепт повесим
А глубина полна истерзанных костей
Лицо под маской тянется к распятью
Отец, ты видишь внутрь, Тебе видней
Как мы устали кем-то притворяться

Нет, конечно, это просто усталость. Нужно 8 часов сна, 8 — солнца и 8 — любимых людей. И все покажутся светлыми и живыми иконами. А может и сама покажусь. А пока, в переходе между несуществующей зимой и не наступающей весной, без пауз и выдохов, каждое слово кажется не тем.

Православные родители с пеной у рта обсуждают, стоит ли поздравлять с 8 марта педагогов.
Православные френды постят на стены постные рецепты.
Любимые сайты рассказывают, как полезно заменить на пару месяцев мясо на батат…
И все уверены, что правы.

А я смотрю, как улитка нарезает круги по своему домику, как с любопытством разглядывает она окружающее, как исследует каждый миллиметр… И тоже хочу созерцать. Только пока даже лежать в направлении мечты не получается.

Знаешь, я не хочу больше жить по календарю.

Истерить по расписанию. Думать о Тебе по расписанию и в положенном ключе.

Я хочу быть чадом целиком и всегда. Со своими взбалмошностями, переменами настроения, радостью и слезами.

Я хочу быть живой около Тебя. Я не хочу больше никуда идти одна, культивировать мысль, что Ты потерян и может быть когда-нибудь удастся дойти.

Я хочу быть с Тобой. Не завтра. Не в Воскресенье. Сейчас. Всегда. Да, иногда я хочу на ручки и поплакать. А иногда я хочу каждой клеточкой радоваться Тебе и Твоим творениям. Но… Ты же знаешь, что я разная.

Я хочу быть с Тобой. Говорить своими словами то, что на самом деле во мне. Я устала подстраивать свое настроение под чужие переживания Тебя. Я устала говорить Тебе то, что чувствую не я. Устала врать Тебе.

Я хочу быть с Тобой. Настоящей и живой. До глубины. С Тобой.

Пост. Великий. Перетряхиваем мысли.

Вычеркиваем из холодильника «запрещенное». Выпрыгиваем из соцсетей. Надеваем иные лица. Выключаем телевизор. Облачаемся в темные одежды. Истово бьем поклоны об пол. И всхлипываем в положенных местах богослужения…

И только один вопрос свербит, не давая покоя: приближает ли меня все это ко Христу? И если нет, то ради чего?

А если да, то почему в остальные, непостовые, дни я веду иной образ жизни, позволяя себе не приближаться? Оставляя приближение на несколько недель в году?

Почему нужны какие-то перемены извне, чтобы бежать к любимому Отцу? Или это все — дань вековой традиции, которой удобно следовать по весне?

И если сейчас мы старательно собираемся в путь ко Христу и Его воскресению, то почему не шли до? Почему и куда сбежали, если год назад также выходили и верили, что пришли и встретились?

Или все это — только внешние картинки для окружающих?

А если посмотреть вглубь себя? Есть ли там вообще место для этой встречи? Жажда встречи?

Я встретиться с Отцом хочу или просто шагать?

Пока у всех ленты полнятся блинами, мы начинаем отпускать прошлое.

Прощение — не щелчок пальцами.

Это работа. Это путь. Путь вглубь себя. Туда, где страшно. Туда, откуда столько раз сбегал. Там больно и темно. Там скручены в узлы желваки на наших лицах. Туда каждый шаг как русалочке — острием по ногам.

Прощение — это путь. И исцеление. Это израненное тело, окутанное елеем любви.

Прощение — это любовь. До глубины. Это пропуск через боль в объятия.

Прощение — это принятие. Себя и другого разными, но нужными Творцу.

Это шаг в руки Отца. Возьми меня и его. Возьми нашу боль. Наши раны. Уврачуй, ибо сами мы можем только болеть. Только ранить. Перебинтуй нас вместе.

Чтобы исцелевая, мы становились ближе. Чтобы исцелевая, мы научались любить. Другого в себе. И себя в другом.
Это шаг в свет.