Церковь десятилетиями новоначальных.

В какой момент мы решили, что новоначалие — норма и потолок? Почему не ищем глубины и успокоились?

Мы подходим к Посту. Скоро из каждого чайника будут литься съедобные рекомендации с неизменным комментарием, что еда — не главное. Это польётся из светских сми и православных блогеров. И мы опять будем останавливаться на поверхности. Не спрашивая о глубине и не говоря о ней.

А пост — о другом. И исторически — с другой целью совсем. А мы идем сквозь него традиции ради. Которую сами окрестили традицией.

И снова мимо. Как умудряемся мы идти? Если нет дороги, на которой нельзя не встретить Христа, как умудряемся мы по любой дороге не встречать?

Не желая встретить. Потому что встретить и быть как раньше — нельзя. А нам удобно новоначаствовать десятилетиями…

Только не мы. Я…

Стало модным кого-то разоблачать. В среде «христиан» в том числе.
С пеной у рта или елейно. Есть мы. Которые ничего еще. А есть они. Которые совсем не как мы.

И в этой точке разделения Христос растворяется. Потому что это не про него вовсе. Зато удобно. И понятно всем.

Другое дело — любите врагов ваших. Нет больше ни иудея, ни эллина, ни раба, ни свободного… потому что Бог любит одинаково. И вот эту сволочь, которая не то что я. И вот эту меня, которая не то что…

Но это бесполезно с трибун — не пойдут. Скинуть — могут.

Проповедь Христа всегда невыгодна. Потому что она одновременно меч разделяющий и любовь торжествующая…

#сретение

Непостигаемая справедливость Творца…

Старец Симеон, решивший переделать пророчество, становится первым, возвещающим умершим весть о Спасителе.

Усомнился ли ты во Мне? Вот Я. Обними Меня и иди с миром.

Однажды фраза, задевшая нас, встанет во всей полноте перед нами. И пойдем с миром…

Мы бы Тебя тоже распяли.
Мы бы даже не родили. В нас слишком много суеты.

Во мне слишком много суеты.

Ты можешь сколько угодно стоять и стучать в мое сердце, но оно занято другим.

Отец мой, приходящий Младенцем в наш мир, мне некогда Тебя встречать. Я планирую сотни дел. Я размышляю о делах. Даже о Тебе размышляю.

А Ты стоишь — и стучишь.

Прежде чем родить Себя в моем убегающем сердце, посели в нем тишину. Я так хочу услышать Тебя и заметить Твое рождение.

Чтобы не думать о Тебе, но знать Тебя. Не говорить о Тебе, но говорить с Тобой.

И, произнося «С Рождеством!», относиться не к лубочным картинкам, а к Твоему свету сияющему.

25.12

И ты сидишь, а за спиной море.

Но это неважно — что за спиной. Важно, что сквозь, через тебя — свет. А если нет — то зачем.

Каждый текст. Каждый звук. Если не прозрачнеет для света, то зачем.

Если только одна плоскость, без вертикалей, то зачем?

Рождество.
Вне календарей. Вне оправдывающихся соцсетей.

Свет, который может родиться в тебе.
И если ты выбираешь все равно тьму, какая разница, в какой день.

Богослужение.
Стройно. Каждый занят своим делом. Хор прекрасно и вовремя вступает. Диакон на солее воглашает от лица всех прошения. Священник вторит ему в алтаре. Каждый четко и на своем месте вступает, делает, произносит.

И посреди всего — одинокий Бог. Которому нет места среди правильного распорядка.

Что остается Ему? Опрокидывать столы менял и восходить на Голгофу
***
В любви нет расписания.
Нет шаблонов.
Нет толпы.
Есть каждый.
***
Однажды на смену живым отношениям пришла стройность правил.
Однажды мы решили, что правила важнее любви.
Однажды мы поверили, что наша задача — передать правила неизменными следующим поколениям.

Так родилась идея непереводимого языка. Обязательности вычитать, выстоять, отпоститься, непременно подчеркнув, как это может быть вкусно и полезно…

А где-то рядом стоит одинокий Бог.

***
В любви нет шаблонов. Нет обязательств. Нет насилия.

Есть свобода. Свобода поставить себя на второе место. И разрешить Любимому взять твое сердце и быть первым.

Если убрать из меня все пустые слова,
Если выбросить лишние мысли
и суетность дней,
Что останется от меня?
Если с меня содрать все внешние имена,
Роли, профессии, статусы, маски
Убрать.
Кем назовусь?
Кем останусь?
Если меня выдернуть из полярности дней,
Черно-белым перестать называть событий пласты,
Если поставить меня пред Тобой без всего,
Как меня назовешь Ты?

Самая страшная — тишина.

В точке абсолютного молчания ты непременно встретишь Бога. Он — в твоей абсолютной тишине. Там, где выключается поток мыслей, образов, разговоров, доказательств.

Там, где выключаешься ты. Где ты растворяешься и позволяешь миру быть. Перестаешь называть мир. Описывать. Анализировать.

Как только мир начинает быть, как только ты начинаешь молчать, оказывается, что Бог никуда не исчезал. Он стоит и молча ждет твоей тишины.

Тишины, в которой может звучать только Он.
Тишины, которой мы так боимся.
Тишины, которую мы затыкаем бесконечными звуками. Делами. Мыслями.

Просто поймать. Секунду. Полсекунды. Тысячную секунды.
И встретиться.

Когда Бог касается.

Когда выключает крик мира в костях и возвращает тебя тебе.
Войди под кожу твою. Дух мирен стяжи в себе.
Когда Он берет тебя в свои ладони. Качает как отец младенца, укутывая от бурь…

И гештальты закрываются. И цитаты не противоречат. И мир не исчезает, но боль его перестает быть твоей компетенцией. И ты оказываешься равным себе.

Когда Бог слышит.

Хочешь, я расскажу тебе, как тяжело быть драконом?

Как тяжело оказаться в шкуре дракона. Как больно внутри нее. Как ты перестаёшь чувствовать.

Или о том, как ты сдираешь шкуру дракона, а она нарастает вновь. Ты сдираешь, а она нарастает. Колом встает на тебе. Возвращается всемеро сильнее.

Или о том, как больно окружающим, когда ты — в шкуре дракона. Как ты хочешь их погладить, но забываешь, что вместо дыхание у тебя пламя, вместо слов — рык, вместо теплых ладоней перепончатые лапы, которыми ты коробишь нежные души вокруг.

Хочешь?

А может, тебе рассказать, как с тебя снимают шкуру? Как внезапно ты остаешься обнаженным глубже костей. Как страшно и больно быть без шкуры? Как ты кричишь от ужаса и бьешься о все стены, надеясь пройти сквозь?

И кричишь, пока тебя не услышит. И кричишь, пока тебя не найдет. И кричишь, пока тебя не оденет…

Хочешь, я расскажу тебе, как спускается в сердце тишина. Как после бури наступает штиль. Как врачуется неисцельное?

Хочешь, я расскажу тебе?