Одиночество пастыря. Зарисовка

Как видение проскальзывает мгновенно, но остается занозой внутри.
Крещение. Толпа нарядных людей с малышом в центре внимания. Пять минут, десять, полчаса. Толпа подустает, приближается кульминация. Вот малыша вынимают из купели и бегут успокаивать. Всей наряженной толпой.
А священник остается один. Предстоит, лишившись всей, пусть полумолящейся, опоры за спиной. Предстоит совсем один, взяв на свои плечи ответственность сейчас за этого малыша. Каждым произносимым словом ведя его путем Христа, показывая, что жизнь отныне будет восхождением на свою Голгофу…
Не так ли иногда одинок Бог в своем желании спасти потерявшихся нас?..

Демисезонный слет. Хроника

Андрей Ткачев. В чем секрет проповедника, собирающего полные залы, с людьми, сидящими в проходах на полу, толпящимися в дверях, штурмующими стены? Говорить то, о чем все знают. И говорят друг с другом, когда хочется почесать языком о других. А ты сидишь с микрофоном и с правильным акцентами повторяешь прописные истины. И ты — бог и царь аудитории. Можно орать стадионам и собирать аплодисменты. И аудитория согласно кивает, подцокивает языками: даааа, ты прав.

Немцев. Думать. О Христе. Евангелии. Литературе. И обязательно переслушать то, что он говорил. Спокойно. Без фотоаппарата и духоты. Размышляя над смыслами.

Бондаренко. Картинка с чаем никуда не исчезает. Вечер. Плед и чай. И тихий разговор. Профанное и сакральное. Мещанское сознание не терпит диссонанса. Понял значит завершил… И параллельно всему пишется. С ломаной рифмой, сбивающейся на следующие мысли, оставляя внутри следы для размышлений. Ради этого здесь…

Я оставляю фотоаппарат. Хочется слушать. Целиком. Стихи. Звучащее слово будит родное. Серебряный век. Который люблю в той цепочке — джаз, оливки… Серебряный век. В него окунаешься как в родную стихию. Блок. Гумилев. Цветаева. Мандельштам. Бродский. Стонущий голос выпевает слова, переворачивает внутренности…

День един. Хороший весьма…

***

Утро деревянной Самары, которая уходит. Мы перемещаемся по домам с вековой историей, смотрим на остатки резьбы, слушаем небанального экскурсовода. Так начинается день второй.

8 вечера. Голова гудит. Впереди два мероприятия. И надо думать. И ещё бы подержать лицо. Но оно потерялось. После расслабленного лета чересчур насыщенная программа. День бесконечен. Было ли утро уже не помнится.

Из впечатлений помнится, что было интересно. Много интересного.
Классически блистательный Крейдич.
Бывший протестантский пастор, вернувшийся (хочется говорить именно вернувшийся) в православие.
Мотобратия во Христе, с которыми все фотографируются как с обезьянками и которые делают круг по площадке с флагом клуба.
Средневековая кухня, интересная и вкусная (впрочем, судя по описанию остальных блюд, это просто балуют нас).
О. Максим, человек, возле которого светло.

И вот вечер. Еще один о. Максим, заклинательные практики в контексте Литургии.
И на закуску разговор о стереотипах. Стереотипы церкви, о церкви, о нас. Можно ли с ними бороться? Или вспомнить, что все мы — клеточки живого организма Тела Христова? И начать лечить. Себя в первую очередь. Вырабатывая иммунитет и оздоравливая окружающих?

***

Для чего нужен молодежный слет? Почему я, бросив все, третий день посвящаю душным залам и напряжению мозгов? Чтобы оживали люди. Те, которые благодаря интернету, кажутся близкими, здесь обретают плоть. Становятся настоящими. Люди фейсбука и контакта, оказывается, живут на самом деле. Увлечены разными темами, обладают своей тонкостью и жестикуляцией, мимикой и ароматом. Живые люди рядом с тобой…

Чтобы человек стал родным нужно провести с ним рядом несколько дней. С утра до позднего вечера, день за днем, рука об руку. И люди слета становятся частью твоей жизни. И хочется не сухо здороваться, а обнимать каждого. И радоваться каждому. И ощущать себя целым с ними.

Третий день. День выдоха и ностальгии, рефлексии. Музыки. Вечер памяти. Памяти? Да нет же, вот он, совсем рядом. С нами. И с ним тепло.

***

Подвешенная тишина четвертого дня. День тишины. Размышлений. Многоточий. А начинается все с литургического утра. Тихого о. Максима. Проскомидии в двух шагах от меня. Так близко, что впервые полностью ощущаешь себя участником Богослужения, а не зрителем и хроникером.

Чайка. Дети. Дети-чайки. Перевоплотившиеся на каком-то метафизическом уровне. В каждой чайке есть частичка любви. Многоточие

ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!

Итак вы выйдете с весельем и будете провожаемы с миром; горы и холмы будут петь пред вами песнь, и все дерева в поле рукоплескать вам.
Вместо терновника вырастет кипарис; вместо крапивы возрастет мирт; и это будет во славу Господа, в знамение вечное, несокрушимое (Ис 55, 12-13)

Радостным колокольным звоном несется в ночи весть о Воскресении Христа. Ночь, в которую мы становимся едины в своей радости. Радости детей, спасенных от смерти своим любящим Родителем. «Смерть! где твое жало?! Ад! где твоя победа?!» – вопрошает Златоуст – и мы ликуем, зная, что отныне спасены Любовью Христа.
Как важно нам с вами научиться доверять своему Богу. Перестать всего бояться и загонять самих себя в клетку, решая переждать в ней бури и нестроения.
На дворе 2017 год, и сколько уже пролилось опасений, предсказаний, анализов – не будет ли повторений, выживем ли? Выживем, ибо находимся в руках Божиих.
«Сыне, даждь Ми твое сердце», разреши войти в Твою жизнь и расставить всё по местам. Научись доверять и перестань думать, будто ты управляешь этим миром. «Мои мысли — не ваши мысли, ни ваши пути — пути Мои, говорит Господь. Но как небо выше земли, так пути Мои выше путей ваших, и мысли Мои выше мыслей ваших». Бога нельзя предугадать, Ему можно только доверять и верить. И в пасхальные дни так легко этому научиться, ведь в каждом из нас звучит радостная весть Воскресения Христова и Спасения нашего.

ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!
ВОИСТИНУ ВОСКРЕСЕ!

Светлое радио штрихами зарисовок

Зашкаливающая атмосферность мероприятия от радио Вера в зале Loft.
Неторопливые разговоры приглашенных под вежливый кофе. Живая музыка чуднейшей виолончели. Всё в стиле, духе и хорошо. Руководитель встречает лично почти всех. И понятно, что заинтересован в мероприятии больше приглашенных. И помнит нужных лиц в лицо. Широко здоровается с отцами, предельно вежлив с прочими…

Оживающие люди соцсетей проскальзывают перед взором. Доставать фотоаппарат не хочется, благо официальный фотограф наличествует. Не покидающее ощущение дежавю. Где я видела этих людей? Москвичей на ВиС. А наших? Некоммерческие организации, фонды, кто-то еще… Откуда возникают они в памяти?

Разумеется, в 11 никто не начинает. Православная традиция опаздывать и здесь не остается без внимания.
В своем ярком хулиганском наряде я на удивление вписана в нынешнюю атмосферу. Сижу и четко осознаю преувеличенность своей значимости. Сливаюсь с интерьером и все-таки не остаюсь незамеченной, как и положено моему теперешнему внешнему виду, вытаскивающему меня из толпы. И вот уже строчу положенные три текста: неофициальный, официальный, полуофициальный…

Радуют улыбающиеся лица москвичей, презентующих «светлое» радио. И так не вяжется со всем этим самарская мрачность организатора действа. Срывающегося в протокольные улыбки, но четко контролирующего, чтобы все по плану и по-православному… Удивителен этот контраст мрачного модератора и улыбающихся москвичей. Вот он берет слово, нагнетает атмосферу: кризис, духовные проблемы, отсутствие нравственности. Наше дело правое. Далее по тексту. Словно, он и цели радио озвучивает как-то иначе, на свой мрачный лад. И сразу градус атмосферы от «вау, какие же вы молодцы» уходит в «блииин, как же все плохо».

Набросок впечатлений… Неофициальных и непротокольных, которые быстро строчатся по ходу действа, перемежаемые легкой усмешкой.

На посту

Конец недели. Измотанность непривычного образа жизни. Не хочется ничего. Точнее, хочется. Вернуться к «нормальной» жизни, когда ты не встаешь ежедневно перед бытийными вопросами своего существования, когда ты не встраиваешься постоянно в тему покаяния, когда ты не… А впрочем, ведь нормальной жизнью православного христианина должно быть именно это. Постоянное стояние перед лицом Божиим, задавание неудобных вопросов и поиск ответов. Ты словно постоянный часовой на посту. И это бесконечно изматывает, тем более с непривычки. Старая шкура не хочет сбрасываться, коростой прилипая к каменной душе. Ты, вроде, на какие-то миги видишь по-другому и снова возвращаешься в прежнее состояние. Впрочем, как и всегда. Только сейчас, когда все внимание фокусируется вокруг, ты видишь это с удивительной четкостью и становишься противным сам себе. «Откуда начну плакать, окаянная душе моя» и «Камо пойду от Духа Твоего». И все время хочется куда-то пойти…

Поднимаю глаза. «Господи, правда, можно?» И сердце ускоряет бег в разы. Можно? Люби Бога и делай, что хочешь? Правда? Каков критерий твоего движения в верном направлении?
***
Первая полноценная Литургия Великого поста. Вереница людей идет не торопясь к Причастию и отходит с другими глазами. Словно начинает струиться во взгляде жизнь и радость, и весь храм заполняется этой радостью людей, соединившихся с Богом. Тишина и спокойствие ненадолго спускаются внутрь меня, и словно растворяюсь…

Неделя, полностью пропитанная храмом, бесконечными службами, какими-то текстами, которые пишутся, наговариваются, на ходу на диктофон, потому что переполняют и их хочется выплеснуть.
***
Буквально за руку меня приводят на массаж. Неумение и нежелание помогать своему организму иногда выходит боком, и я по-настоящему радуюсь, когда кто-то берет эти заботы на себя, главное не навязывать)) просто взял в охапку, принес, поставил, сам все рассказал — и не трогайте меня, пожалуйста, странными вопросами, болит ли что-то. Наверное, да. А может и нет… Обычно именно так я выношу мозг врачам, до которых таки решила дойти. Вот и на этот раз, за руку, к массажисту. Который смотрит на спину. Ужасается. И начинает рассказывать: вот от этого позвонка болит сердце, от этого — глаза, от этого — почка…. Он не спрашивает — утверждает, одновременно продолжая массаж, несмотря на мои вскрики и стоны (в скобках замечу, что моя спина этих дней чувствует себя намного лучше, чем месяц назад, так что ой).
***
Каким-то непонятным образом вклиниваю в эти дни еще и приготовление косметики, с любовью смешивая масла и воски, наслаждаясь процессом и радуясь результату. В эти минуты чувствуешь себя мини-творцом, и всякий раз хочется отойти от рецептов, добавить что-то новое, попробовать еще сочетание, еще аромат, еще текстуру… И иногда уступаешь себе и радуешься верному шагу…

О роде неверный

«Поэтому, дорогие братья и сестры, давайте будем хорошими. Чтобы и Отец наш Небесный, и Царица Небесная радовались за нас, что мы у Них такие послушные» Занавес… Натыкаюсь случайно на проповедь одного из самарских священников. Цепляю взглядом — мы должны стать хорошими для Бога. Ломаюсь и вопрошаю: должны ли? Можно ли стать для Бога хорошим? А как же «раби неключими есмы: яко, еже должни бехом сотворити, сотворихом»? А если плохие, то не нужны Богу? И если не нужны, то зачем тогда всё вообще?
«Хорошие для Бога»… Цитата не точная, но смысл выловился такой. Но ведь даже я могу иногда свое чадо, непослушное и вредное, любить и принимать. А Небесный Отец??? И это не в оправдание, конечно… Но только стать «хорошим и послушным для Бога»… а для других? Или маски менять и двойной жизнью жить? Ох сколькое всколыхнулось…

Пальцы торопливо бегут по клавиатуре, пропуская в спешке буквы. Уже второй день не дышит нос, подхрипывает горло и третья служба за два дня с уже сипящим скорым голосом, в который раз начинающим «Святый Боже, Святый Крепкий…» — бесконечное количество раз, словно рефрен службы. И знакомые слова вновь трогают «Камо пойду от Духа Твоего и от лица Твоего камо бежу…» — слова, которые глухо вонзаются в недоверчивое сердце. Как просто было бы произнести их и оставить все, как есть. Но не получается. Они прожигают. Как услышав их, можно не доверять Богу? Не отдавать Ему свою жизнь, веря, что она в Его руках… «И тамо бо рука Твоя наставит мя и удержит мя десница Твоя…» — мир, пронизанный Божиим присутствием. Нет ничего вне Его ведения. И ноты недоверия продолжают сжимать сердце. И многочисленные «а вдруг» продолжают повергать в уныние. Не слишком ли быстро забываются слова?

Удивительный дневник поста. Удивительное желание писать почти постоянно, делясь тем, что происходит внутри, обнажая внутренности, выворачивая их перед общиной читателей. Быть может, раз ушла у нас практика совместных исповедей, это какой-то ее отголосок? Готова ли община сегодня брать на поруки нерадивого своего члена? Нести тяготы другого, постоянно выпрыгивающего из образа христианина? Или это лишь фарс современного интернет-пользователя, привыкшего к электронному эпатажу? Не равен человек себе… Это открыли маньеристы веке в 16-м, когда вдруг человек из цельного и понятного стал неизведанной глубиной (шаткость человеческой судьбы, находящейся во власти иррациональных сил — по определению словарей)… Сложность человеческая не сразу открывалась в веках, исчезнув однажды из сознания — ведь было оно у ап. Павла, было и раньше, вероятно.

Осколки дневных мыслей

Дневник без гаджетов перерождается в дневник поста. Настроение прыгает сотню раз за день. Фиксирую, потому что для чего-то сосредоточилась на нем. Хотя на самом деле, чем больше сосредотачиваешься на себе, своем состоянии, тем больше нарастает истерия, уныние и прочие спутники. Чуть-чуть отворачиваешься от себя, видишь прекрасный мир вокруг и возвращаешься к жизни. Только идет это все эмоциональными качелями, которые двигаются с сумасшедшей скоростью, словно боясь опоздать…

В сегодняшнем фокусе — формализм, вопросы вечера «кто я» и ощущение поста как бича для каждого. Великий пост — это период, от которого нельзя отвернуться, не знать, что он есть, в отличие от остальных постов, и это знание рождает многое.

И очень часто воздух буквально пропитывается этим вопросом «а ты постишься?» И ты, словно извиняясь говоришь «ну да», понимая, что для собеседника вопрос относится к пище, а ты сам для себя вдруг встаешь перед вопросом «а действительно ли ты постишься или просто мяса не ешь?». И это бич для тебя тоже. Но и для того, кто спрашивает. Ведь если человек, который ходит рядом со мной, постится, значит и я тоже должен, ведь называюсь православным…
И во время Великого поста на православных христианах, не тех, которых 95%, а реальных 2-3%, задача быть солью мира, это, конечно, всегда задача, но во время поста удесятеряется. Он бичом прожигает: а ты, правда, христианин? Или так? Формалист? И столько формальных моментов: пощусь и горжусь, не пощусь и горжусь. гордые мытари… И так во всем. Как только ты начинаешь сосредотачиваться на себе и на своем, уходит главное. То, ради чего пост. А пост — ради Христа. Ради того чтобы стать на долю миллиметра ближе к Нему. Потому что наконец смещаешь зрение с себя — на Него. Со своих достоинств, недостатков… И задача поста — отвернуться от себя, растворить себя, мешающего видеть Христа. растворить в Христе…

Продолжаю размышлять о посте. И готовлю ужин. На этот раз более чем постный формально, хотя язык не поворачивается назвать его постным на самом деле. Паста с соусом из помидоров и ароматной кинзы, чай с грейпфрутом и клюквой, финики и зерновые хлебцы. Это к вопросу о формальном подходе. Здесь нет даже капли растительного масла, но от этого он не становится менее вкусным и привлекательным.

Зато настроение уходит в плюс. Нет, не из-за еды, конечно) Просто весна. И солнце. И голубое небо. И утром удалось «впихнуть невпихуемое» и успеть. И оказаться на любимой Литургии Преждеосвященных Даров, да-да, я помню, как мне однажды говорили, что она ниже по разряду, но все равно ее люблю, и не очень верю в такое странное определение. А потом на 15 минут спуститься к Волге, окунуться в безбрежность пейзажа и ожить. Ненадолго, но ожить… И все это в короткие часы пока чада в детском центре…

Формализм, властвующий умами. Так хочется обобщать, прилеплять под свое крыло ни в чем неповинных людей, словно и они тоже такие. Синее небо, розово-золотые отблески солнца на зеркальных высотках. Неужели я настолько зависима от погоды, что лишь выглянувшее солнце возвращает меня к жизни?
А может просто чуть-чуть сместился фокус с поста? И как-то внезапно мир стал принимающим, и даже песнопения, вроде бы строго-торжественные и печально-покаянные приобрели какую-то совсем иную тональность, бодрого призыва Небесного Отца. Да, кстати, опять Отца…

Эмоциональные качели. Некая синусоида. Которая раскачивается в последние три дня с удесятерившейся силой. А может, просто фокус внимание на этом раскачивании. Особо ощутим контраст Великого Поста этими солнечными вечерами. Когда ты бежишь в храм, параллельно настраиваясь на определенную атмосферу, а вокруг бегут весенние люди, окруженные совсем иными заботами. И ты ощущаешь, что тебя разрывает, потому что тоже хочется спешить в весне к каким-то интересным делам, торопиться как встарь на свидание, выбегать к Волге и ловить ее неповторимо-весенний шарм, любоваться закатом наконец проснувшегося солнца, а вместо этого — Откуда начну плакать, окаянная душе моя. Душа, не равная мне, не могущая заполнить пустоты свои никем и ничем кроме Бога и так старательно стремящаяся избежать Его. Потому что с Ним нужно быть другой. И именно весной поста так явно ощущается, что это выбор. Сознательный выбор. Твой выбор. Быть со Христом или вне Его.

Пост. Первые дни

Самоанализ, облеченный в оболочку псевдоисповеди.
Встаю перед вопросом, что есть Пост для меня?
Понятно, что набившая оскомину тема еды не на первом месте. Хотя удивительно, но именно Великим Постом еда рвется встать на первое место, чтобы вся концентрация была на ней. И всё же, не она. День-два, может, неделя, и желудок привыкает к измененному рациону, заменяя сыр орехами и радуясь облегченному столу.

Вспоминаю прошлый год. Март. Поста еще нет. И вдруг я ловлю себя на внутреннем беспричинном раздражении, которое обычно совпадает с началом поста, а тут не совпало… Ловлю и замираю. Помню, первая мысль — так значит все-таки дело не в посте, не в еде, что-то меняется этими удивительными днями ранней весны, когда под ногами мокрая каша, небо низко висит свинцом, а воздух и птицы такие, словно плещет солнце и распускаются цветы. И этот диссонанс в природе так глухо бьет по внутренностям, что хочется выть на луну, куда-то бежать, что-то срочно менять и, в общем, колбасит так, что хочется одновременно всех обнять и убить.

И вот сейчас это накатившее состояние рождает размышления.
Ограничение ли пост? Да. Но правильно ли, ограничивая себя, крушить все вокруг? А состояние радости вне ограничений, мнимо оно или истинно? Радость каждому мгновению, которая уходит в момент, когда ты говоришь себе «нельзя» — это не радость? Неправильная радость? Или я выстраиваю ограничения таким образом, что сама загоняю себя в клетку не-свободы? Время вопросов. И поиска решений. Каких-то своих решений… Есть ли свобода внутри Поста? Как ее открыть для себя и не заглушать своими решениями? Отбросить себя наконец?
***
Пост — это не пустыня, пост — это шторм, буря в океане. Когда ты вдруг с ровной почвы ступаешь в водную гладь, только она не гладь, а шторм. И тебя штормит, и хочется плакать, кричать, вырываться, возвращаться назад, в «удобный египет». Куда угодно, только не в этом странном состоянии быть. Вдруг меняется фокус, и Господь, Который еще вчера воспринимался как Любящий Отец, становится грозным, Тем, Кто карает за любой шаг в сторону. И штормит еще и от этой смены фокуса.

Удивительное слово «нельзя». Ведь и так, вроде, не надо. Ни еды, ни развлечений. Но стоит сказать «нельзя» и словно посягательство на свободу — как нельзя?! А вдруг я захочу. И ведь не хочешь на самом-то деле, но ощущение, что у тебя отнята эта царственная свобода выбора. Причем, понимаю, что не отнята, что выбор есть, и что пост — это тоже по сути сознательный выбор, и все равно ломит…

И хочется вернуться. Даже не в «египет», а в те дни, когда мир был огромен, к ощущению Бога — Любящего Отца. Не в смысле, твори, что хочешь, а Того, с которым мир — любящий и ты тоже становишься маленьким радостным лучиком.
А тут бушующий океан и только одна мысль — дойти через эти волны, не развалиться. И разваливаешься…

Отверзи ми двери…

Воспитанная истеричным Веделем, так традиционным в Самарских больших храмах, я всегда с трепетом и большим ожиданием ждала начала постных дней и покаянного песнопения, в котором истерика, поднимается до какой-то вершины и кажется сейчас взорвется на одной ноте на весь храм, на всех молящихся. Вот это тонкое сопрано, выводящее «Помилуй мя Боже», тонко-тонко где-то высоко, и кажется, что это некое нарастание истерии. И покаяние само воспринималось именно в контексте этого песнопения — неким истерящимся кратким моментом.

Пока однажды я не пришла в другой храм. Пока однажды я не услышала песнопение другое. Не знаю, чье. Спокойное и поступенное. Когда ты шаг за шагом идешь. Идешь, идешь, идешь, не срываясь в истерику, не начиная в каком-то то ли юродстве, то ли еще чем-то восклицать о помиловании. Шаг за шагом. Упал — встал, упал — встал. Без переливов, перекатов. Упал — встал. Некий опыт покаяния…
***
Вереница людей в слезах опускается на колени, просит прощения, обнимается и двигается дальше… Так начинается Великий Пост.
Вечер воскресенья уже не совсем воскресенье, но еще и не понедельник. И вот это состояние между. Когда ты пытаешься, как змея шкурку, сбросить груз непрощенных обид. Взять и срочно простить, вспомнить , кого и почему обидел. И в какой-то момент подумать, понять ли, что собственно точно так же надо просить прощения у Бога, с глубиной и искренностью, слезами и радостью.
Вереница людей стоит и слушает пастыря. Стоит, плачет, и ты чувствуешь, как комок слез подступает к твоему горлу, и не плачется. Потому что так и не разбилась окаменелость, так и нет этих живых горячих слез. Сердце, привыкшее затачиваться в камень, даже сейчас не пробивается до конца.

И внезапно думается о том, как же хорошо получить этот дар от Бога — вдруг увидеть свои грехи. В тот момент, когда ты весь правильный и праведный, получить щелчок по носу и стать кающимся грешником, которого есть Царствие Божие Дар, который часто получают новоначальные в момент, когда начинают «воспарять в горний мир»…
Много лет назад… я бегу, шелестя длинной юбкой по мраморной лестнице, и в голове пролетает это ощущение своей хорошести, ведь и пощусь, и молюсь, и в храме регулярно, и…. в общем ангел с крыльями… И щелчок по носу, за который благодарна, пережив, выкарабкавшись из тех дней и сумев увидеть как-то со стороны произошедшее, как дарованное благо. И радость от того, что Бог не оставляет ни зазнавшееся чадо, ни падающее, ни отвернувшееся… Он просто рядом. Всегда.
***
А возвращаясь к прозе жизни… я хочу в течение наступающего поста научиться жить в реальном мире, отложив в сторону интернет и телефон, захватывающие с каждым днем все сильнее, и, разумеется, как человек своей эпохи, я хочу вести интернет-дневник, в котором буду фиксировать, удалось ли провести день без развлечений. Удалось ли взять в руки телефон не двести раз, а 199. Удалось ли хоть что-то или сломаюсь в первый же день…. Каждый день, может, чуть реже, я планирую в отдельной рубрике в своем блоге писать о своем пути навстречу свободе от электронного мира. Если кто-то хочет со мной — присоединяйтесь 🙂

Хроника одного фестиваля

Пройдет пара дней, и в положенных соцсетях и иных источниках появится достаточное количество отзывов и заметок о нем.
А пока первые впечатления и наброски.

День первый. Солнечный ☀

За окном такая весна, что странно быть в помещениях, пусть даже и с интересными людьми. А посему буквально заставляю себя прийти, разумеется, с опозданием, но напитанная радостью и готовая воспринимать всё и вся.

Евангельский час с о. Герасимом. Человек, который живет в моем сознании штрихами.
Картинка раз. Вход семинарии. Молодой священник, еще не монах, что-то обсуждает с маститым Манихиным. Не помню, как я там рядом, но эта картинка жива, потому что спустя пару месяцев этот молодой батюшка превращается в иеромонаха Герасима. И для меня это всегда удивительный момент вновь-рождения человека…
Картинка два — всё та же семинария. Лекция о сектах.
Картинка три — о. Герасим в храме. Легкая служба льется ручьем и ты плывешь в ней, как-то непринужденно входя внутрь богослужения. Нет пауз, нет лишних движений…
И вот сегодня. Тоже очень легко. Словно он сам эта легкость. Четыре стиха Евангелия. Час совместного разбора. Но цепляет это спокойное цитирование, непривычное православному уху — глава такая-то стих такой-то. Словно наизусть знает он все эти строчки…

Егор Стрельников. Древние канты и гусли. Встать и уйти, ибо не мое. Или просто я так и не закрыла глаза, чтобы уйти в музыку. Хотя мгновениями проскальзывает Эстас и я замираю. Правда ли есть что-то в этих струнах?…

День второй. Длящийся

Академия культуры. Здание с вековой историей созвучно теме слета.
Зал с потолками в поднебесье, лепнина, паркет, полумрак. Эмоционально и ярко говорит о. Максим. Не хочется называть это лекцией несмотря на монологичность. Соборность как основополагающая часть церкви, как проявление любви… История и современность. Подвешенные вопросы собора 1917 года, часть из которых ждет нас на вечернем интерактиве. А сейчас автобус элегантно вписывается в ряды заснеженных машин и везет нас ко второму о. Максиму…

Кириллица. Родной храм, в котором всё когда-то начиналось.
Правило и делание. Что и зачем принес Христос? Любовь — мостик между верой и делом. О. Максим Соколов. С попыткой живого обсуждения, нереальной в условиях зала и такого количества слушателей.
Блистательный Крейдич. Характеризуется сознанием именно этим эпитетом. Слушаю его впервые, и внутри оттаивает память о лучших лекторах университета. Легко, иронично, пробуждая способность мыслить и думать… Парадигмы религиозного сознания. Язычники ли мы, ожидающие лепки статуи с нас? Христиане ли, почитающие текст за святыню? Станем ли однажды свободными людьми, осознанно принимающими решения?

Автобус вновь ныряет в городскую суету дорог, а у меня перед глазами плывет Москва и «Вера и слово». Октябрь. Знаменитые пробки, возвращаемся колонной после встречи с патриархом. Состояние вымотанности и радости, предвкушение приятного вечера, фразы, которые через часы станут цитатным достоянием интернета. Сегодня иначе. Но дорога навевает.

К вечеру людей становится больше, а в глазах поселяется усталость.
И шок от главного события фестиваля — интерактива. Консерваторы. Я очень люблю церковнославянский язык. Готова любоваться каждым словом, открывая разные смысловые грани. Но я за адаптацию, частичный перевод и иже. И мне это кажется, казалось, абсолютно нормальным адекватным решением. Пока я не увидела эти горящие глаза молодых людей, уверенно выступающих за неизменность языка богослужения. Вспоминаются пуристы, славянофилы, борцы за чистоту языка и те, кто готов заковать живой язык в кандалы, только бы не менять в нем ничего. Но язык живой. И уверена, что живым должно быть богослужение. Не мертвыми томами, которые надо изучить и до которых надо дорасти, а живой частью нашей жизни, чтобы слова были частью нас, чтобы смыслы были понятны нам. А расти нам есть к чему. Даже при переводе.

День третий. Литургический

Миссионерская литургия. Комментарии о. Герасима. В которых, вроде, нет ничего слишком нового и особенного. Но временами вдруг за его словами проскальзывает вечность, в которую мы встраиваемся богослужением. И ты замираешь, входя как-то по-иному в полноту Литургии.

Иногда нужен новый опыт. Причастие без исповеди. Когда ты вдруг понимаешь, что исповедь не делает тебя достойнее. Что ты вообще не можешь быть достойным Причастия своими усилиями. Что всё, что происходит, делает Бог. И в этом глубина. И Любовь Божия. К конкретному тебе, а не абстрактному человечеству.

Финал слета. Павел Фархтдинов. Не хочу говорить о нем. Просто нужно услышать…
Не получается жить на свободе тому, кто привык умирать за нее
Плачу ли я? Разучилась ли? Струны сердца в унисоне с гитарой, слова хлещут ураганным ветром. Плакать, писать, запоминать…