Самая страшная — тишина.

В точке абсолютного молчания ты непременно встретишь Бога. Он — в твоей абсолютной тишине. Там, где выключается поток мыслей, образов, разговоров, доказательств.

Там, где выключаешься ты. Где ты растворяешься и позволяешь миру быть. Перестаешь называть мир. Описывать. Анализировать.

Как только мир начинает быть, как только ты начинаешь молчать, оказывается, что Бог никуда не исчезал. Он стоит и молча ждет твоей тишины.

Тишины, в которой может звучать только Он.
Тишины, которой мы так боимся.
Тишины, которую мы затыкаем бесконечными звуками. Делами. Мыслями.

Просто поймать. Секунду. Полсекунды. Тысячную секунды.
И встретиться.

Когда Бог касается.

Когда выключает крик мира в костях и возвращает тебя тебе.
Войди под кожу твою. Дух мирен стяжи в себе.
Когда Он берет тебя в свои ладони. Качает как отец младенца, укутывая от бурь…

И гештальты закрываются. И цитаты не противоречат. И мир не исчезает, но боль его перестает быть твоей компетенцией. И ты оказываешься равным себе.

Когда Бог слышит.

Хочешь, я расскажу тебе, как тяжело быть драконом?

Как тяжело оказаться в шкуре дракона. Как больно внутри нее. Как ты перестаёшь чувствовать.

Или о том, как ты сдираешь шкуру дракона, а она нарастает вновь. Ты сдираешь, а она нарастает. Колом встает на тебе. Возвращается всемеро сильнее.

Или о том, как больно окружающим, когда ты — в шкуре дракона. Как ты хочешь их погладить, но забываешь, что вместо дыхание у тебя пламя, вместо слов — рык, вместо теплых ладоней перепончатые лапы, которыми ты коробишь нежные души вокруг.

Хочешь?

А может, тебе рассказать, как с тебя снимают шкуру? Как внезапно ты остаешься обнаженным глубже костей. Как страшно и больно быть без шкуры? Как ты кричишь от ужаса и бьешься о все стены, надеясь пройти сквозь?

И кричишь, пока тебя не услышит. И кричишь, пока тебя не найдет. И кричишь, пока тебя не оденет…

Хочешь, я расскажу тебе, как спускается в сердце тишина. Как после бури наступает штиль. Как врачуется неисцельное?

Хочешь, я расскажу тебе?

Вот представляешь обычно: сидит Симеон Метафраст, к примеру, благообразно заткнув перо за ухо, и молитву сочиняет «едине чистый и нетленный господи… аз поношение языков… очи твои видеста и иже»…

А ты потом, благообразно платочек перетянув, стоишь в красном углу и пережевываешь вслед за…

А это криком было когда-то: Господи, взываю к Тебе, услышь. Сердце мое изболелось без Тебя, поросло коростой и потерял ключи я, не открою Тебе, но Ты, сердце каждого знающий, ключи от всех имеющий, отвори двери, войди, боль раствори, разрушь окаяние и залей елеем твоей любви.

Потому что если не Ты, то некому.

Темно без Тебя, но светом своим ворвись в глубины мои, переверни до основания и если хоть один камень во мне может, сделай его краеугольным, воздвигни заново меня. И спаси. Ибо только Ты — господин жизни моей и спаситель…

Богослужебные тексты убрали жизнь из живых образов. Петр и Павел Писания — живые, горячие, неоднозначные и неординарные.

В стихирах и канонах — столпы, пропитанные правильными и подобающими эпитетами. Им должно подражать, ибо они … но почему-то не хочется подражать мертвецам.

Вообще тексты богослужений схематичны и далеки от живого слова писания. Поэтому, например, псалмы Давида читать легко и близко, а святые тексты средневековья — нет. И поэтому в них боятся что-то менять — это слишком каменные конструкции. Тронешь один кирпичик и здание рухнет.

Псалом, переведенный на русский, отзывается в сердце как свои слова, обращенные к Творцу.

Стихиры, где витийствующие сочетаются с мудрствующими и глаголющими, стружемыми и бесконечно преподобными, переводить невозможно и бесполезно — они не станут своими не из-за языка, а из-за мертвенности и статичности смыслов.

И Бог, которого описывают мертвыми словами, становится неживым, к которому странно вести других людей.

И как Он отличается в писании. Где Он — чувствует. Где Он говорит. Любит. Наказывает и спасает. Держит за руку и учит ходить. Где с Ним можно разговаривать. Не соглашаться. Быть свободным. И выбирать. Бога

Советские бабушки сохранили не веру, а религию и традицию. Консервация. И как итог — «злые бабки у подсвечников» — для них было важно не уходить дальше формального.

А может, это мы не смогли веру перенять, а скопировали только религиозность? Придя в храм традиции ради и не встретившись с Христом?

А может, они не думали, что веру надо передавать? Для них она была естественным течением жизни? А мы, оторванные от всего и вся, даже не знали, что нужно перенимать веру, а не правильные маркеры религиозности?

А что сохраним мы? Родилась ли в итоге вера в нас?

Очень остро этот вопрос задался посреди весны и пустого храма. Ты стоишь вместе с парой молящихся и чувствуешь себя «советской бабушкой». И — вот они смогли хотя бы что-то сохранить и передать. А я?

Самарянка

Ты не боишься меня касаться, со мной разговаривать,
Ты знаешь мою глубину, меня знаешь
А мне сейчас не до разговоров, не до молчания,
Мне бы набрать воды и домой, не останавливаясь.
Мне бы быть дома, напевать любимому сладкое,
И ни о чем не думать, не догадываться.
Но Ты смотришь сквозь, и меня знаешь,
И липкую пелену с души сдираешь,
И обнажаешь дыру размером с небо
И знаешь, как я люблю, где бы Ты не был

Я умер ради тебя, а ты не веришь.
Я ради тебя воскрес, а ты сомневаешься.
Вот мои раны, которыми ты исцелен.
Вот моя любовь, которой ты жив.

Я люблю тебя.
Когда ты боишься меня.
Когда ты любишь меня.
Когда ты предаешь меня.
Когда ты держишься за меня как за соломинку.

Я люблю тебя.
Когда ты веришь.
И когда сомневаешься.
Когда обнимаешь.
И когда бьешь.

Я люблю тебя не за твои слова. Не за твои дела. Не за твои мысли.

Я люблю тебя.
Ты мое чадо.
Мой возлюбленный.
Моя возлюбленная.

Я знаю тебя. Твои причины и следствия. Твои мысли и чувства. Твои кости и твою душу.

Я люблю тебя. Всегда

Слышишь, ангелы спустились с неба
Петь осанну в пустых храмах
Воскресает Христос, воскрешая
Каменееющее нутро наше
Скоро станем вопящими камнями
Будем подражать солнцу и птицам
Каждой секундой своей возвещая
Восстание Спасителя
Слышишь, радость восстает из гроба
Обнимая живых и кажущихся
Работников последнего часа
Всех и каждого

Мы очень любим сравнивать себя с младшим сыном. Вот мы сейчас вернемся и отец бросится на шею. И все покроет любовью. А мы — раскаянные и дома. 

Но мы так часто старшие. Которые любовь не приняли. Хлопнули дверью и ушли. А вот хватит ли нас, чтобы вернуться? Или чтобы принять кого-то, предваряющего нас в Доме?