Мое когдатошнее отношение к классике было благодаря разным знакомцам.

К примеру, Моцарт и Вивальди — «это ж попса, как можно их любить, вот Шнитке, Шостакович, Стравинский…»
Я вежливо морщилась и слушала Моцарта. Помня, что это — западло.

А давеча включила Вивальди. «Банальнейшие» Времена года. В полноценно оркестровом исполнении.

И он пролился бальзамом на депрессирующую недельно душу. И он коснулся легкими перышками. По-детски расхохотался и обнял.

И стало светлее.
Внутри.

Кино:Акварель

Я счастливый человек, в голове которого нет базы мировых фильмов. Вообще нет базы фильмов. А база книг вежливо прячется, пока ее не вытащишь насильно.

Я могу смотреть и читать с чистого листа. Не ища аналогий, параллелей, не сравнивая, не выставляя оценок.

Только восприятие. От первого слога до последней точки.

Акварель Господа моего.

Если бы мне не сказали, что это шедевр, не заставили смотреть на большом экране, не организовали бы компанию таких же сумасшедших, я бы выключила фильм минут через пять, может, десять.

Но я осталась. И спустя полчаса меня проняло. До нутра. Неописуемо, потому что нужно видеть это гениальное. Гениальное в каждом штрихе и захватывающее каждой секундой.

О чем? О Творце. Огромности его творения. Крошечности человека. О человеке. Который венец творения. Который такой маленький, но именно он давал имена огромному миру. О премудрости. Устроившей каждую клеточку мира на своем месте. О стихиях моего Отца…

и ты сможешь.

Разговор о героях погружает. Героически ли вставать к 8 утра на работу и нужны ли трико супермену? Меняют ли нашу реальность косые лучи заката или мы только тени, которым предстоит себя узнать?
Впрочем…

Можешь ли ты быть героем, если нет оценивающего?
Есть ли ты вообще, если не от кого отражаться?

Прекрасная и первая. Встреча в Формограмме — пространстве, в которое хочется возвращаться.

Рильке

Слова как танец.
Между Рильке, Самарой и объемноговорящим лектором.

Или в последнее время все кажутся мне объемными. Словно пытающимися рассказать о свете, подставляя вместо него физические предметы.

Цепляюсь за образы. Примеряю, жажду перечитать. Цепляюсь еще…

Вот свет, который ловит автор, которым он начинает светить остальным… Но может быть, вы не знаете, что такое свет и как это возможно?

Рвусь на свободу. Воздуха хочется. Не умею говорить о свете. Оказывается, и слушать не умею. Кажется, достаточно взмаха рук и все засияет, преобразится, и слова будут лишними. Как Серафим Саровский, который не стал рассказывать…

Как удивительно земным языком говорить о небе. Как удивительно, что у поэтов это получалось…

Встреча с Саркисяном

Слова. Плотные. Плотяные. Из нитей-канатов свитые. Каждое хочется подержать в руках. Каждое наполнено смыслом и образом. В них ничего необычного, кроме веса. Когда я говорю, мне кажется, что это воздух, ветер, дуновение… Слова Яна — сила земли. Их хочется пощупать. У них есть вкус, цвет, аромат. И смысл становится неважным. Потому что слова, которые умеют весить, важны сами по себе.

И Татьяна… Лондоновская женщина, ведущая взгляд мужчины к небу и спускающая его же на землю…

Удивительная пара…

Оскар и розовая дама

Тексты Шмидта — это всегда по лезвию.

Он умеет. Про отношения, взросление, болезни, радости. Без пошлости о проститутках. Без истерики о смерти.

Просто по лезвию. Не сойти, не побежать. Шаг за шагом впитывать, вчитываться, размышлять. Он умеет впечатывать в сознание слова так, что цитаты костенеют и остаются.

А еще он умеет так, что его играют. По лезвию. И ты смотришь, забывая дышать.

Нелли и месье Арно

Так однажды догоняют смыслы. Вязну в фильме. Чем ближе к финалу, тем больше вязну. Ощущение липкого теста. Плоть фильма липнет к прослойке между телом и душой, что-то бормочет там, внутри, делает пометки, ищет начинки.

Свет бьет в глаза так, что лицо лектора не схватывается глазами. Свет, который не освещает. Свет, который тьма. Картинка из страшных снов. А тесто заканчивается. Рождается дивный пирог. Слоеный. Где через слой — мое. Тургеневские полутона. Полутона нашей весны. Полутона на кончиках пальцев.

Слой за слоем соскребается липкость. Сметается метелью декабря, ухабами занесенных улиц. И уже дома подхватывает волной воздуха. Свежего потока по-над крыльями. Баюкает в колыбели тонкостей. Гладит полутональностью полутонов. Крутит инь-янными вихрями…

Зима в сердце…

Спина прислушивается к трамваям. Я ничего не жду от фильма, хотя подсознание уперто точит: это про меня фильм. О котором кроме названия я не знаю ничего, но почему-то внутренне ставлю его в один ряд с «Доверием» и «Нелюбовью»…
Чем будет этот вечер? Почему вообще я, уверяющая последний год всех и вся в своей нефильмовости, в очередной раз иду смотреть другое кино, лезть в его дебри, думать…
Пауза.
Фильм позади.
Перед глазами повисшая тишина мертвеющего через стекло взгляда.
Продолжаю по-детски смотреть, примеряя образы на себя. В этой шкурке неудобно, в этой тоже…
Лермонтов? Онегин.
А еще «кто он, тот человек, которого мы любим?»
Да и вообще способны ли любить? Или сердца наши — сгусток страстей и льда?

Нелюбовь. Звягинцев

В мире нелюбви нет света, только блики телефонов и колом прогибающаяся спина.

Фильм, который бьет настолько, что хочется кричать: нет, это неправда, слишком, не про нас — тем самым обличая себя еще острее.

Тотальная нелюбовь мира, где ты не можешь дать тепла. И не потому что не хочешь, а потому, что не умеешь, ибо недолюбили когда-то тебя. И ты до сих пор жаждешь этого тепла, любви, человеческого внимания. И называешь это любовью, и кидаешься как в спасительный круг в страсть, которой пытаешься заменить тепло человеческой души, но здесь нет душ. Только израненность настолько, что царапает тебя. И кровь сочится из выгибающейся спины. Образ колючей спины, лопаток, ждущих объятий, которых не хватило в детстве еще. И все повторяется, пока ты не найдешь источник любви в себе, а в конечном итоге в Боге, который заменен здесь суррогатом православных господ, в которых тоже нет любви. И как много в этом нас. Каждый свой шаг печатлеющих в селфи и соцсетях. Каждое движение фиксирующих мессенджерами.

Хочется молчать. Смотреть в одну точку и молчать, собирая иголки собственной спины. Желая прижать их к кому-то. Иголки. Прижать. Причиняя боль решившему любить. Любовь в мире нелюбви — это больно. И поэтому почти нет.
Умела бы плакать — рыдала. Но осколок нелюбящего мира не имеет слез. Только стиснутые зубы, невидящий взгляд, блуждающий по другим мирам и ищущий осколки любви.

ДОВЕРИЕ Иштвана Сабо

Замедлить время внутри, чтобы сформировать-таки монолог и писать. Доверие-на-грани и недоверие-из-страха.

Обнять, чтобы забыть ужас войны. И в объятиях же почувствовать ужас всей жизни.

В голове два образа — Смирительная рубашка Дж. Лондона и мама МумиТроля. Да, женщина, даже со страшным фильмом остается женщиной, ищущей точку опоры и не скатывающейся в историю с политикой. Поэтому мама МумиТроля тоже в ряду мыслей. И комета. И ее всегдашнее желание сохранять обстановку дома, уюта и спокойствия. Вопреки. Надвигающимся стихиям, возможной смерти, стрессам… Потому что спокойная и счастливая женщина покрывает спокойствием шагающего по звездам мужчину. Потому что после ужаса войны ему нужно будет куда-то вернуться. И если не в женский уют, то ради чего вообще воевать.
Убивая тигра, древний охотник хотел защитить свой дом, свою женщину, а не только свою шкуру. И чувствовать себя сильным, важным и нужным, способным защитить и быть опорой. И мужчина остается мужчиной и будучи дикарем, и шагая в XX век. И выходя на войну, он тоже идет защищать свою женщину, свою землю, свою вселенную. А женщине остается жить в рушащихся условиях, доверять свою жизнь защитнику, творить уют в окопах, оставаться женщиной везде и всегда.
Именно поэтому «у войны не женское лицо». И поэтому фильм, тыловый, тоже страшен настолько, что мороз пробегает не по коже, а по костям. Словно это ты балансируешь на грани доверия и смерти, словно это ты отдаешь свою жизнь в руки человеку, о котором ничего не знаешь. Растворяешься в нем, даришь ему минуты спокойствия, свободы от страха, живого взгляда. Словно это ты разрываешься между прошлым и будущим, между мужем, который неизвестно есть ли, и между любовником, у которого в общем-то своя жизнь, семья… И понимаешь, что в его жизни ты эпизод. А груз этой мимолетности ты будешь нести всю жизнь, и неважно, будет ли в тебе ребенок и новая жизнь, или просто воспоминания о соединившемся с тобою мужчине…
И ужас последнего взгляда, когда в глазах боль завершенности, которая останется с тобою навсегда.

И не удержусь-таки от цитаты, которая фоном звучала полфильма внутри меня:

«Старая история! Сколько раз на протяжении этого бесконечного прошлого жертвовал я жизнью и честью, саном и властью во имя любви! Мужчина отличен от женщины. Она живет повседневностью, и ей недоступно то, что лежит за гранью настоящего.
Нам знакома честь, не сравнимая с ее честью, и гордость, о какой она даже не может помыслить. Наши глаза устремлены вдаль, ибо они созерцают звезды, а ее глаза видят только твердую землю под ее ногами, руки возлюбленного, сжимающие ее в объятиях, младенца, жадно прильнувшего к ее груди. И все же такими сделали нас века, что женщина властвует над нашими снами, зажигает огонь в наших жилах, и потому дороже грез и далеких видений, дороже самой жизни стала для нас женщина, ибо влюбленные говорят правду: она одна — больше, чем весь мир. Так оно и должно быть. Иначе человек не был бы человеком, воином и победителем, идущим красной стезей по лику земли, подчиняя себе все другие творения природы. Ибо если бы человек не умел любить, любить по-царски, он не был бы воином. Мы сражаемся, как надлежит, умираем, как надлежит, и живем, как надлежит, во имя того, что мы любим.
Я — этот единый человек. Я вижу в себе те многие «я», из которых сложилась моя личность. И всегда рядом со мной — женщина, которая приносила мне счастье и гибель, которая любила меня и которую любил я»