Плакать от Баха. 
Лететь за Бахом. 

И ощущать, что еще живешь. Но немного в другом измерении, чем до. 
И ощущать, как дышит пространство. Как звучит оно — не музыкой, а полнотой бытия. 

И как ты становишься 3d из скучно-плоской картинки. И все вокруг — тоже становится чуть более трехмерным. 

Никогда, пожалуйста, никогда не слушай Бетховена фоном. Или в неклассической обработке. Или параллельно мыслям. 

Он этого не любит. 

В него нужно погружаться целиком. И тогда он вручает свои дары. Наполняет радостью и светом. Светом и радостью. 

И все вокруг становится радостью и светом. 

Моцарта тоже на ходу не надо. Да и других…

Моцарт — это как первая Пасха. Когда ликование, удивление и все через край. 

А Бетховен… когда ты в изнеможении от свинца дней оказываешься на свободе. И сорок лет она входит в кровь твою, пока ты не изменишься совсем. 

И Бах. О котором только молчать. 

Я счастливый человек, не кончавший музыкальных школ.
В моем мире нет биографий композиторов, направлений и стилей.
Поэтому когда в моей жизни стала случаться музыка, я приняла ее насквозь. Свет и прозрачность. Композитора и исполнителей.

Я счастливый человек, не знающий, о чем музыка. Закрыть глаза и смотреть на ноты, мчащие вверх от инструментов, льющие золотым дождем из-под купола неба. Когда в моей жизни случается музыка, я не слушаю ее, я ее дышу.

Я счастливый человек, не знающий, правилен ли технически исполнитель.
Просто он собой не закрыл музыку, просто сквозь прозрачного себя пропустил прозрачность композитора и свет. Почувствовать себя и услышать мелодию за секунду до. Понять, что сегодня откликнется до глубины. С чем сегодня можно будет слиться целиком.

Я счастливый человек, которому иногда откликается Великий Бах.
Но сегодня — Стравинский, рваный и разорванный, диссонансный и невыразимо прекрасный. Дисгармония стучит сегодня в сердце моем…

Как важна прозрачность.
Прозрачность воздуха. Прозрачность мысли. Прозрачность человека.

Как важен исполнитель музыки. И его прозрачность.

Последние дни моего дома наполнены классикой. Если бы не звучало этих нот в моем пространстве, выжила бы?

Опираешься на звуки, выхваченные великими из движения вселенной. Отрывки звучащей мелодии Дома. Прозрачные звуки, сквозь которые — песня Отца…

И исполнители. Как важна не точность, а прозрачность. Не заслонять. Не позволять себе закрывать вселенное звучание. Не позволять себе вставать вперед. Отходить так, чтобы звучала музыка, сквозь которую — песня Отца.

Мое когдатошнее отношение к классике было благодаря разным знакомцам.

К примеру, Моцарт и Вивальди — «это ж попса, как можно их любить, вот Шнитке, Шостакович, Стравинский…»
Я вежливо морщилась и слушала Моцарта. Помня, что это — западло.

А давеча включила Вивальди. «Банальнейшие» Времена года. В полноценно оркестровом исполнении.

И он пролился бальзамом на депрессирующую недельно душу. И он коснулся легкими перышками. По-детски расхохотался и обнял.

И стало светлее.
Внутри.

Cohen

А потом, зверем отметавшись по пространству, включаешь случайное, и пробирает до костей.
***
Cohen — это музыка ранней, очень ранней, молодости. Помню зимний вечер, мебель переставлена, потому что новый год и елка, а я сижу за столом и на стареньком магнитофоне в который раз перематываю кассету с этим голосом…

Он ассоциируется с пластинками Высоцкого, дедом и детством. Полумраком вечеров и вином…

Он возникает иногда в жизни. Некоторыми песнями из той самой ранней-ранней. Выборочно, невслушиваясь в неслышанное. Просто то, что трогало в еще далеком когда…
***
А потом ты, отметавшись зверем, включаешь это, просто потому, что на глаза попадает знакомое лицо. И слезы брызгают не из глаз, а из сердцевины души.

И еще, и еще. Льется очищающим потоком. Слова? Мелодия? Просто вечер, полумрак. И внимающее сердце…

Ноты

Золотой дождь нот оседает крупными снежками, словно заморожен весь мир.

Ветер воет за окнами в такт песнопениям, а ты заворачиваешься в куртку и за снегом пытаешься рассмотреть солнце, которое точно за облаками.

Только бы долететь, крыльями коснуться надоблачного и вдохнуть солнечного ветра свободы. А за ним бескрай мира. И ноты. Ноты становятся дождем золотым.

Только бы долететь

Тексты, пока звучала арфа. Часть вторая

Я тебя читаю
И варю твой чай
Я тебя сочиняю
Открывая букварь
Ты не «а» и не «б»
Не слияние букв
Ты рожденная вне
Между слов, между строк
Я тебя обнимаю
Облекая во плоть
Ты рожденная смыслом
И молчащий звук
Ты мелодия ветра
И шепот листвы
Ты дыхание звуков
Часть моей тишины

В этом доме теперь цветы
Звонкость булочек по утрам
Аромат корицы и тишина,
Дающая жизнь словам.
В этом доме теперь любовь,
Пропитавшая воздух насквозь.
Параллельный придуманный мир
Оживает и будет храним.
В этом доме ожили мечты,
Аромат источают цветы,
Солнце утром, и ночью как днем
Свет и цвет, бесконечность, любовь

Тексты, пока звучала арфа. Часть первая

Впитает ли кожа звук
Если будет звучать
Рядом

Утробный звук ханга опьяняет наркотиком. Ты, словно, становишься этими звуками, которые эхом разносятся по телу и остаются там еще долго после.
Живую музыку нельзя заменить колонками и наушниками. Даже если их качество профессионально. В живой музыке есть душа, энергия, сила. Живая музыка дотрагивается до тебя. Она не может быть фоном, она может быть только тобой. А ты — музыкой. Тогда происходит встреча. И рождаются смыслы.

Ты ручей, журчащий во мне,
Огибающий камни моей души.
Будет ли звучать кожа,
Если соединится с твоим потоком.
Ты струна, натянутая ради нот,
Дающая звуку течь вместе ветра,
Воздухом наполняя сердца.
Ты звучание чистоты,
Растворяющее, убеляющее душу,
Звуками касаясь глубин, становясь водопадом,
Волной, историей, смыслом.
Ты просто звук, рождаемый тишиной,
Чтобы быть услышанным

Отразись, отрази, вырази
Раствори, напои, возьми
В ладони лицо открытое
Открывай, играй, растравливай
Выноси, рождай, рассказывай
Звуками свои истории
Приходи, начинай, растапливай
Превращай, раскрывай, раздаривай

Натянутость струн распрямляет морщины
На моем бескрайнем лице
Если бы ты знал
На что способны звуки
Когда я рядом
Ты бы звучал не прекращая ни на мгновение
Оживляя мое безголосье
Наполняя вселенную волной вдохновений

Арфоджаз
Бабочка-слон
Перепрыгнутость нот
И африканское небо
Арфа ли ты
Подернутость джазом
И облака в лужах
Слезы неба
И ноты, плавящие атмосферу
Набор ли слов
Где единственный образ
Перетекание смыслов
Лишь арфовый джаз
Отголоском

Ad astra

Estas — это боль.
Ты слушаешь его и чувствуешь, как внутри переворачивается всё. Хочется сорвать наушники и убежать. Тогда в зале тоже хотелось выбежать, но ты словно приковываешься этой музыкой к месту. От нее нельзя убежать. Она вместо крови бежит по телу. Каждой нотой утверждая «меняйся». Меняйся. Нельзя быть прежней. И ты бежишь. Выкручивает скулы, мышцы, жилы. Сделать сердце как воск. И ты кричишь от боли. Потому что оно давно каменное. А сделать восковым — это разбить каменную оболочку, это продраться к живому. И тебе страшно. В этих мгновениях соединяется всё. Звуки, режущие по коже, мысли последних дней и недель, ветер перемен, уже давно звучащий в голове. Ты словно привязан и нужно эти нити, эти канаты (!), разорвать, понимая, что ты себя прежде изрежешь и изранишь. И что другого выхода к себе новому просто нет. Только через боль.
Per aspera…