Дни исчезнувших золотых середин

Великий пост. Про него не слышал только ленивый, да и то вряд ли. Из года в год пространство заполняется рассуждениями о еде. Можно. Нельзя. Пока не спросил, было можно. К еде примешивается еще 100500 запретов, о которых кричат на каждом углу независимо от вероисповедания. Опошляя сути. Частностями подменяя что-то главное.

И ты решаешь: хорошо, в этом году я оставлю тему еды за скобками своего существа. Буду идти к себе, устремляться к Пасхе… Решаешь. И оказывается, что не можешь. Нет, не о еде говорить не можешь. Не можешь идти. Вместо гармонии предыдущих дней, где верх и низ были на своих местах, ты окунаешься в пространство, где все перемешано. То, что неделю назад было белым, становится если не черным, то точно не убеленным.

Смотришь в себя и не узнаешь. Этот человек, с обглоданной душой, выпрыгнувший из привычного течения времени, это ты ли?

Ты кричишь. Кричишь от боли встречи с собой, с тем, кто уверяет, что он — это ты.
Ты кричишь в текстах. Окаянная душа вдруг из обнимающего огонька становится окаянной лежащей в пепле.
Ты кричишь. Потому что все еще хочешь домой. Но дом почему-то стал дальше на миллиарды шагов.
Ты кричишь.

По утерянной гармонии и радости, по золотым серединам и спокойному течению жизни в настоящем времени. Ты выбрасываешься из ритма или ритм из тебя. Час за часом длятся утренние службы. Словно канат медленно натягивается на катушку, вновь и вновь по кругу повторяя одни и те же слова. И ты забываешь, какой сегодня день, год, век…

И вот это все точно не зависит от еды. Потому что пространство поста окутывает независимо от того, что ты ешь.
Ты просто не можешь оказаться вне. Потому что постящиеся и непостящиеся однажды вместе внидут в радость.

И раздрася церковная завеса
Пост. День второй. На мотив «Волною морскою…»

Среди радостно постящихся заморскими деликатесами, рассказывающих миру о глубокой любви к посту, среди весны, покрытой мокрым снегом в лицо, среди разверзающегося уныния и пустоты.

Звучит и падает вместо привычного мотива великосубботнее, канона погребения. И тут же бежит мысль параллелями. Вектор бежит туда, к предпасхальной тишине. И слова молитв, сотни раз начинающиеся за день, выстраиваются вертикалью.

А пост кружит. Измененным мироощущением. Другим небом. Оголенной как провод кожей. Неважно, чем ты занят и что ешь. Пост приходит новым касанием плоти мира. И ты не можешь быть вне.

Прощеное воскресенье

Вой пустыни,
Песок застревает в зубах,
Магдалина стоит у пещеры:
Где ты, Господи?
Радость, рыдание, страх,
Сердце рвется и рвано трепещет.
Камень сброшен,
Повержены пелены,
Воскресенье ступает неслышно…
Где ты, Господи?
Сердце застряло в зубах
И пустыня цветет возле сердца

***

Новостная лента заполнена пошлыми умилительными картинками, предлагающими простить.
Рафинированный мир, боящийся чувствовать, просить и прощать без яндекс-подсказок.

Православный люд читает срочно постные рецепты, освобождает холодильники…

Где-то рядом грустит Бог…

Год за годом Он дарит 40 дней пути, освобождение от ежедневной шелухи, тишину и неуловимое, спускающееся этими духовными веснами то ли текстами и песнопениями, то ли самим воздухом…

Здравствуй, другость, — мысленный рюкзачок плотно затягивается, тропинка узкая и долгая. Там впереди заливающий Свет Воскресения. Здесь — глубина молчания, в которой должно воскреснуть Слово..