Это недолго
зажечь свечи за семейным ужином
достать салфетки и разложить приборы
заварить чай в чайнике вместо пакетиков

Это недорого
поставить в вазу на обеденном столе веточку долгоживущих цветов
украсить блюдо семенами и травами

Это несложно
поговорить за трапезой вместо соцсетей и экранов
обнять и посмотреть в глаза
выслушать, ответить, помолчать

Но как редко мы делаем это не для отчета в соцсетях, а просто для жизни, для себя и своих любимых

Для меня кофе — это текст. Междустрочие. Аромат предвкусия.

Кофе — мелодия. Рисунок зерен. История отношений. История культуры. Судьбы.

Но сегодня я варю кофе себе. Не абстрактный образ, пропитанный терпким ароматом, а живой дышащий напиток. Я держу его в руках. Медленно вдыхаю, вбираю в себя клетки и атомы.

Сегодня кофе хочет быть моей частью. Приветствует меня, покоряет. Становится моим изнутри. Жаждет и растворяется. Пропитывает и окутывает.

Сегодня я впервые открываю кофе для себя и в себе.

Пройдет еще несколько лет и мы подружимся, крепко и навсегда. Буду варить его правильно и сходить с ума от аромата. А пока — медленно подходить, трогать, знакомиться

Мир «без»

Торт без выпечки, молоко без молока, отношения без обязательств, люди без человечности.
Ноябрь крепчает. Хочется «с». Настоящих объятий, настоящих пространств, настоящих продуктов, пропитанных теплом рук, а не воздухом отрицаний.

Скоро укроет снегом, тела завернутся в теплое и станут необхватнее. Природа заснет и будет вместе с Муми-Троллем тосковать по живому. Мысли укутаются в большие теплые тела, потеплеют. А руки будут варить что-то дышащее: супы, свечи, сны…

Мир «без» — обнажен и колюч. Черные силуэты деревьев стонут на ледяном ветру и хотят покрывал. Торты безумно полезны, но будто ненастоящи. А мысли, пропитанные холодом, тянутся то ли к окну, то ли к мостам.

Все укроет. Все будет эпохой «с»…

Осень — время окуклиться. Залезть в свою норку и встретиться с собой. Чем глубже осень, тем глубже внутрь. За зиму нужно будет вырасти до весны. И если начать спускаться сейчас, есть шанс успеть.

Фонарик энергии направляешь внутрь. Подсвечиваешь. Здесь примостились обломки, там мусор. Груды невыброшенного, непереработанного, неразобранного… чем еще заниматься долгими вечерами?

Смотреть. Выбрасывать. Очищать пространство себя под весенние струи нового.

Впитывать нужное. Вымывать въевшееся. Всматриваться.

Бабочка не рождается из хлама. Гусенице нужен покой и время. Гусеница окукливается и наполняется. Жаждой жить. Радостью. Красотой.

Чтобы, когда придет время, разорвать оболочку и лететь. Озаряя собой и не задавая лишних вопросов

И ты долго ходишь, уверенная, что нужно быть кому-то нужной. Вот сейчас ты поможешь кому-то и непременно ощутишь свою значимость, сбросишь оковы депрессий и будешь жить зная, что не зря коптишь, не тварь дрожащая и прочие безумные.

А вместо этого кладешь себя во имя не твоей цели. Не своих дел. Ощущаешь себя полутрупом.

И вдруг понимаешь, что нужно быть нужной себе. Что твоя ценность только твоя. Что бесполезно делать «не свои дела», потому что они рождают только пустоту внутри.

И космос не выстраивается из чужих хаосов. И дыры собственные чужими заплатами не зашиваются.

И стоишь ты между ощущением собственной никому ненужности и осознанием собственной выжатости во имя ненужного. И пытаешься воссоздать свой космос. И свои заплаты…

Мне больше не на кого опираться. Не на что опираться.

Я стою посреди пустыни. Песок сыплется под моими шагами. Зноем пронизано уставшее сердце. Тело мое иссохло. На кого еще хочу я положиться кроме тебя, отец? Неужели жду еще падений? Неужели еще кто-то остался, способный кроме тебя понести на руках? Исправить неисправимое? Распрямить пути?

Оглядываюсь, руки протягиваю. Падаю? Не знаю.

Ты везде. Но я совсем далеко.
Найди меня сам. И не отпускай больше.

Дискуссия на полях истории

Изменит ли мой шаг историю человечества?
Скорее всего, нет.
Просто будет моим выбором Христа и его путей.

Есть ли смысл шагать, если мир конечен?
Скорее всего, да.
Иначе конечность мира шагнет за тебя.

Будет ли мой выбор правильным?
Скорее всего, я об этом не узнаю.
Просто он будет моим выбором.

С клоунами гулять

«Послушай, как стучит мое сердце, пока я иду медленными коридорами больницы. Как осторожно заглядываю я сквозь стеклянные двери. Как аккуратно говорю с тобой…»

Утро субботы. «Прогулка» по детскому отделению с больничными клоунами. То ли прививка от равнодушия, то ли прикосновение к Любви.

Клоуны надевают носы и словно меняют свою суть, сбрасывают усталость, сбрасывают прежнюю жизнь. В эту секунду у них нет ни семей, ни прошлого. Нет задверного пространства. Они здесь с сердцами, вмещающими все эти спокойно раскрашенные стены, капельницы, усталых матерей и выздоравливающих детей.

Это обязательно — напоминать, что больница — для выздоровления. Что она — временно. Что заоконье ждет своими красками. И что оно непременно дождется.

Я чувствую себя средой

Особенно по четвергам.
Немного выпотрошенной, немного неоперенной.
Метафоры схлопнулись и улеглись, жизнь накатывает слоями то ли лука, то ли чернозема.
Осталось положить под каток и стать пылью асфальта.

Ты говоришь, время лечит, корабли возвращаются в порт, идеи изливаются на бумагу.

А знаешь ли ты, сколько единорогов прекратило свой полет, пока я грустила?
Пока я улыбалась другим единороги летели. А потом спустилась осень. Люди исчезли. Тишина исчезла. Не марит летним зноем, не шумит молодыми листьями. К серому небу не поднимается голова. На части рвет, по ветру пускает, назад не возвращается.

Выброси ключи от моего сердца. Единорога тоже выброси. Руки мои не дарят больше тепло. Глаза не загораются улыбкой. Схлопнулось, выпотрошилось.

Чувствую себя средой, от воскресенья далеко, до пятницы долго.

Мы привыкли к отфотошопленным инвалидам.

Если замазать синяки, убрать прыщи, выбрать правильный ракурс, болезнь будет казаться не такой уж и страшной. Мы боимся боли и настоящего.

А потом ты приходишь туда, где эти дети лежат без фоторедактора. Такие живые, с глазами, наполненными болью и пустотой. С ногами, которые не пойдут. С руками, искореженными болезнью. К детям, которые живут в интернате при живых и любящих, но не справляющихся, родителях.

Ты приходишь и понимаешь, что это — не красиво.

Это тяжело. Больно. Это до слез и до тошноты. И это — нельзя отфотошопить. Потому что их боль и болезнь не исцелятся фоторедактором.