Нежное я хочу петь сегодня.

Разбираю твои цветы. Белые и бордовые. Нежность, смешанная со страстью. Разделяю.

Я сегодня хочу нежного.

Какао с ванилью. Золото на голубом.
Щемит в груди. Трава пробивается сквозь камни, а сквозь душу не может. Окаменелей сегодня душа.

Нежного хочется. Полузвуков, полутонов. Объятий бережных. Поцелуев целомудренных.

Пустыня сердца решает не пускать никого. Листает манускрипты.
Господь идет распинаться, а мой светильник угасает.

Громко вокруг. Шумит Иерусалим в ожидании пасхи.
Крест вытесывается. Пилат отступает.
Тишины субботней хочется. Белых одежд.

Я разбираю твои цветы. Каждый стебелек отзывается твоими словами.
Нежного хочется. Чуть дотрагиваться. Маленькой девочкой на твоем плече. И не ждать другого. Потому что

Пластырь облаков на скучающем небе.

Вместо Саврасова резкие стаи ворон. Ветер в лицо, куда ни повернешь. И уже не хочется ни бежать, ни лететь.

Накрывает внезапным. Насквозь пронизывает. Хочется мелодий и света. А вместо них неизбывно тягучее.

Плед и свечи не греют. Ночь спускается не мягким покрывалом, а томящей жаждой по бывшим апрелям. Полоска нерождающегося апреля. Словно ждешь две, а опять одна. И ты замираешь в нетерпении еще и еще.

И вновь выбираешь между горячим какао и чаем с летними травами. Греться или призывать. И рвешься между. И устаешь от пограничья. Между зимой и весной. Застреваешь словно в неисправной машине времени и все ждешь того, кто починит.

Обнимет до хруста и, ласточкой выпустив, скажет: я рядом, даже когда ты улетаешь.

Творец

Господи, Ты создал такой мир…

Я бегу вдоль Волги и слезы капают на тающий снег. Все настолько красиво, что рай кажется здесь. Я люблю пятое евангелие каждой клеточкой. Я вдыхаю солнце, выдыхаю радость и тепло. Обнимаю и жду объятий. Окунаюсь в Твою безграничность. Хочется брать пригоршнями и делиться…

И каждым вечером теряюсь в темнеющем мире.

Пастырь мой, возьми свое овча на плечи…

Весенеют ли сердца ваши на ныне акварельных улицах?
Или жаждется плотной гуашью закрасить разбереденное сознание?
Воском ли проливаются ваши слова?
Или глухими камнями падают на дно чужих душ?
Кто вы этими мартовскими утрами? Коты или напротив?

Акварели Господа

Весна нежности. Лицо подставляешь ветру. Ладони окунаешь в проснувшуюся воду. Небо наброском отражается в лужах. Влажные силуэты деревьев летят навстречу.

Акварель.

Мир похож на холст, по которому провел кистью Художник. Шагаем в картину. Становимся частью прекрасного.

Акварель.

Когда меня спрашивают, кто мой любимый писатель, я не задумываясь отвечаю «Достоевский», потом добавляю еще десяток имен. И не называю того, кто действительно самый.

Эрик-Эмманюэль Шмитт вошел в мою жизнь спектаклем и остался текстами.

Написанные простым и спокойным языком, они рождают образы яркие, словно смотришь фильм хорошего режиссера.

Спокойным языком. На совсем неспокойные темы. Каждый текст с двумя пластами. Канва обычных слов, в которую вплетаются мысли, цитатами вбивающиеся в сердце и меняющие смысл повествования.

Шмитт оставляет долгое послевкусие. Заставляет сознание вспоминать, что оно еще живо.

Шмитт вне религий, законов, правил.

На глубине его слов живет та самая универсальность, которая нас всех объединяет. Где-то там мы — часть единого, чада Отца. Независимо от убеждений.

Сорвать маски.

Ходишь этакой зайко-зайкой, а оказывается, внутри — фурия, прибивающая к земле.

Но ты же зайка? Пушистая, добрая. Рассуждающая о любви и жизни.

А потом у зайки сносит ушки. И она крушит все вокруг. Да-да, и колонны, и храмы, и души.

А потом заворачивается в эти снесенные ушки и рыдает, обняв подушку. Ведь она — зайка? Добрая и пушистая. Только внутри — фурия, прибивающая к земле…

Бились гормоны.
Билось тело.
Душа билась.
Немота оборачивалась звуками. Мысли встряхивались и разворачивались вспять.
Руки скрещивались. Сбивалось дыхание.
Оглушало молчанием.
Огорошивало всплесками.
Начиналось днями. Длилось полуночами.
Было.
Не было.
Играло вопросами.
Телами. Запятыми. Недоговоренностями

Снежинка

Второй день чувствую себя заблудившейся снежинкой.

Кружится-кружится маленький шестигранник: то ли растаять ему, то ли стать частью сугроба…

Кружат дела. Кружат люди. Ноги кружатся на февральском льду. Сердце кружится в ожидании весны.

Кружатся снежинки, оседают на лице и одежде. Кружатся эмоции, качают волнами. То ли всех уже любить, то ли еще подумать.

Все мы снежинки. Маленькие идеальные точки. Неповторимые в гранях. Удивительные под микроскопом. Кружащиеся в своем последнем ритме

Дожить до золотых середин

Дни, в которые перестает рассветать.

Выжить. Выжить и дожить. Не говорите, что было давеча солнце. В конце декабря не рассветает.

Муми-Тролль ходит по заснеженной Муми-долине и стонет без солнца. Жизнь исчезла под белым покрывалом. Солнце исчезло под ночными облаками. Лицо по глаза — в шарф. Лучше с глазами. Сердце отсчитывает секунды до. Миллионы крошечных секунд выстраиваются темными рядами на пути к прибыванию дня.

В это время хочется теплых людей. А они вслед за солнцем растворяются в серых облаках. Укутываются делами и заботами, праздниками и болезнями.

Просто пережить.

Вспомнить, что рассвет однажды наступит. Сначала чуть-чуть, красноватый и строгий. Потом все больше и больше, светлее и светлее. И можно будет открыть глаза дню. Вылезти из всех шкур и осмотреться.

Дожить.

Научиться нравиться себе и сейчас. Когда тебя не остается. Когда ты исчезаешь вслед за рассветами. Когда ты и ненаступающие рассветы становятся единой сетью декабря.

Дожить. Выжить.

Прийти к теплым людям. Зажечь свечи и развесить гирлянды. Надеть теплые яркие носки и включить имбирно-рождественские мелодии.

Думать, что братья скоро-скоро уже отметят Рождество и встретят тепло и солнечность Христа. И ждать вслед за ними, как солнца, как жизни.

Жизни из заглавных букв и золотых середин