Зарисовки у воды

Побелевший кончик носа прячется в шарф.

Волга дымится белым туманом. Внезапная зима застала врасплох природу и тело.

Чайки белыми точками рассекают пейзаж. Реальность превращается в картины. Белая пастель растирается пальцами по льняной бумаге. Живое и неживое переплетается в воздухе.
Белое солнце на белом небе. Силуэты замёрзших деревьев звенят неопавшей листвой.

Недоподготовились. Не перешли. Застыли на границе времен года. И я вместе с ними начинаю шаг и замираю.

Волга дымится.

Стебель

Хрупкий стебель замирает в твоих горячих руках.

Держишь не дыша. Закрываешь от ветра. Поливаешь родниковой водой. Желаешь доброго утра по утрам. Укутываешь на ночь от ветра и бурь.

Хрупкий стебель несет мир.

Окунаешься в его мирность. Над-мирность. Гладишь бархатные лепестки. Слушаешь его обжигающий шепот.

Хрупкий стебель просыпается с солнцем.

Живет с солнцем. Заключает завет с ним каждое утро. Улыбается дням. Благословляет ночь.

Хрупкий стебель ждет заботы.

Ты приносишь ее горстями и хочешь еще. Чтобы он раскрывался и пел свои песни о надмирье. Ты сидишь рядом и прикасаешься к вселенной.

Хрупкий стебель замирает в твоих руках.

Чересчуры

Пейзаж ноября — тянущая мелодия без конца и начала. Бесконечный Некрасов полей и комьев грязи.

И ждешь первого, белого и пушистого. Который надоедает и чернеет. Но поверх страдающей по одеялу земли ждется и жаждется.

Не хватает чересчура. Все замирает. Кровь ползает по артериям, застывают вены. Веки наливаются чугуном. Одеяло вбирает в себя.

Вешаешь апельсиновые шторы. Зажигаешь весь свет. Свечи. Разливаешь ароматы. Впрыскиваешь сыворотки чересчура. Чтобы жить без солнца. Чтобы дожить до весны.

Мысли о делах

Комки в горле.

Время без пауз. Не на бегу. Не в делах. Без пауз внутренних. Когда потоком мысли о делах. Безделье. И безмыслье. Мысли бегут сами. В обратном направлении.

Словно читаю арабскую вязь. Снизу вверх. Зеркалю ненаписанные строчки. Ловлю настроение и теряю, не успев донести до пера.

Перо, бумага, свечи.

Вместо этого суетное стучание клавиш и морок. Красота мира ускользает. Красота словесных сочетаний остается недостижимой явью чьих-то рук. Фонарь лампы бьет на клавиши. Экран пылится и тоскует. Морок.

18-й год. Все повторяется.

Время повторяется не событиями, а настроениями. Серость дней перестает проникать в центр восприятия красоты. Желания вымерли. Буквы забыли, что из них должны получаться слова.

Чувствуешь себя предфутуристом бессловесия. Пьешь чай из бочонка, мечтаешь о роме и соленом ветре. Охапках цветов и разглаженной спине. Но спина выгибается углами. В таком ритме она перестает кошачиться. Глотает аршин и распластывается вертикалью воздуха.

Будет иное. Каменный мешок сбросится с плеч, светом зальется пергамент.

Будет иное. Перетерпеть…

Москва

Зарисовки на полях работающего муравейника.
Я б не выжила. Они и не выживают. Живут. Жизнь — работа. Отдых — работа. Движение и много мужской энергии. Во всех. В каждом миллиметре Москвы.

Вдохновение прячется под прессом спешки. То, что удалось — отрывочно, несвязно и странно. На полях полей.

Моя Москва.
***
Романтика поезда
Чай в подстаканнике
Колеса на стыках
Напоминанием
Как стрелки часов
Отсчет неминуемый
Минуты становятся метрами между
Ты будто бы рядом
Но рядом исчезло
Ты держишь ладони
Целуешь навеки
Купе закрывается
Вертится время
***
Вся наша жизнь — рельсы.
Поезд. И белка, курирующая между вагонами.
Тихий кач каждого стыка с реальностью.
Фонари пустошей, окна городов.
Поезд мчится по ночному беспространству.
Здравствуй, родной, — шепчу я проводам — они донесут весточки до тебя быстрее мобильных ветров.
Твой маршрут иной. Люблю наши пересечения. Рельсы набегают друг на друга. Мы рядом. Сколько? Разве есть время в вечности?
Здравствуй, любимый! — кричу я ветру. — Он донесет быстрее прочих.
Словно касаюсь тебя шелестом осени.
Завтра моя осень будет новая. Пропитанная мокрым снегом и атмосферой. А моя частичка будет идти рядом с тобой. Не половинка. Рядом.
***
Этот город петляет переулками
Большой. Малый. Поворот. Еще и еще. Крошечные тротуары. Узкие улочки. Карту смотреть бесполезно. Скверы внезапны. Храмы старинны. Почти ноябрьское солнце холодно и бледно.
***
Моя Москва — это петли,
Кудрявые крыши храмов,
Моя Москва — старинность
Каждой стены
***
Мостовые моей Москвы
Ходят петлями не по карте
Я иду разводить мосты
Шаркая от усталости
Пряный воздух переулков
Скверы, вырастающие как грибы
Моя Москва соткана проулками
Прогулками вокруг реки
***
В этом городе нельзя жить
Только набегать кочевно
Он выматывает души своих
И отдает их приезжим
***
Храмы есть теплые и родные.
А здесь — европейская монументальность. И величие Творца падает откуда-то из-под купола. Играет классика. Альбиони? А потом, наверное, Рахманиновские песнопения. И это тоже не Москвой пахнет. Уголок Питера посреди Замоскворечья.
***
Облака как горы клубятся серыми громадами на фоне желто-зеленого заката, а справа уже стемнело. Рыжие редкие фонари и трасса.

***
Все меньше публичности во мне.
Плед. Горячий чай.
Хочется домой. Серый воздух аудиторий. Свежий и ледяной — территории. Сосны. Пряная листва. Река.
Но хочется домой. Бежать по песку в обнимку. Сидеть на подоконнике с книжкой. Спать на родной подушке.
Хочется домой. В атмосферу дома. Кастрюлька на плите. Ароматный ужин. Не на выбор, но свой и от души. Держать за руку. Кормить друг друга.
Хочется домой. Фильмы в обнимку. Сухое вино. Спину в надежные руки.
Хочется домой.
***
Снег. Фотографируют, словно видят впервые. Первый снег. В банановой республике.
***
Между сигаретой и храмом Христа
Припорошенный снегом путь
Самолеты, похожие на облака
Кучевые пролеты дум
Лысый лес, желтый хмель
Грустно-сосенный рай
Развернулась дорога домой
Припорошенный снегом нераспятый край
Кучевая гряда облаков
***
Рясы. Кресты. Платки. Душно. Не хватает воздуха и жизни. Запертая в четырех стенах душа рвется на волю. Выжженные женщины. В них или сильное мужское, или убитое женское. Общение — в каторгу. Улыбаешься подрясникам. Ищешь живых. Они дополняют. Обмениваются. Остальные выжигают.
***
Свернуться клубочком на дружеском плече.
Я буду твоей девочкой на эти 10 минут?
Чтобы почувствовать себя девочкой, надо рядом мужчину. Который дышит мужским. Который мыслит мужески. Который смотрит на тебя и видит в тебе женщину. Девочку. Кошку.
Свернусь клубочком на плече. Вспомню, что девочка. Пойду дальше. Нежная и тихая
***
Нежная и тихая. Вернулась в простор полей. Обняла мысленно. Нежно. Каждое.

Девочка и мальчик

У меня есть девочка и мальчик.

Девочка совсем моя, но временно. Мальчик совсем не мой, но рядом.
Девочку можно обнять, если поймаешь. Мальчика нужно обнять, если дождешься.
Девочка вырывается и бежит к игрушкам. Мальчик вырывается и бежит к другой девочке.

У меня есть девочка и мальчик.

Если бы они были совсем мои, увезла бы их в страну водопадов.
Девочка бы бегала рядом и любовалась. Мальчику я бы положила голову на колени и больше бы никуда не спешила.

А потом тушишь взгляд о сигарету.

Право же, все хорошо.

Когда встречаешь потухшего клоуна, жизнь кажется завершенной.

Ты берешь серое лицо. Целуешь и надеешься вдохнуть жизнь. Но оно сереет еще. Ему слишком больно от любви.
Ты боишься дотронуться. Не дышишь рядом. Сереешь тоже.

Смотришь в зеркало.

Второго нет.

Потухший клоун — это ты. Твой взгляд боится солнца и улыбок. Они режут ножом по сердцу.

Встряхиваешься. Расправляешь плечи.
Зажигаешь от сигареты взгляд.

Жерло вулкана еще способно. Значит и ты тоже…

Благодарить

Перед глазами небо.

Слева крест. Справа — монастырь.
Я как обычно между.
Где-то неподалеку чада собирает букет колосков в тон ее волос.
Закрываю глаза. Тихий осенний ветер, птицы, насекомые, шелест травы. Мой рай.
Внизу изгибисто Волга. Немного иная и непревычная.

Так начинается день рождения.

Телефон намекает, что у него за сотню уведомлений, текстов и желающих сказать мне приятное.

А я ловлю природу. Горные кресты. Складываем фотографии. Это крест Царева Кургана, это — Лысой горы… Сегодня Винновский.
Приехать на три часа. В очередной раз в храме подумать, как он похож росписями на Лаврский трапезный. Забраться на гору с совсем детским подъемом. И вот сейчас лежать, раскинув руки и вбирая атмосферу.

А потом, вечером, полным неожиданностей и приятностей, разбирать написанные множества. Слушать улыбающееся сердце и благодарить. Всех и каждого. Бога и людей. И действительно обрадоваться своему появлению в этот мир.

СпасиБО!

Человек, который остался

Встреча, которая произошла после.

Для меня, медленно узнающей людей, по капле принимающих их в свое пространство, 3 месяца — слишком мало. Единственное, что я успела впечатать — прозрачность. Единственное, что могу сказать о человеке, которого знают здесь все. Прозрачный. Он сумел показать Бога и не закрыть собой.

Здесь должна быть точка. Но точки нет. Есть длящееся узнавание. Его нет, а прикосновение к нему — есть. И встреча с уже ушедшим происходит день за днем.

Наверное, я бы не смогла познакомиться с ним раньше. Слишком я привязываюсь к людям, если они по капле вошли в меня. Чересчур привязываюсь. Привязываюсь сейчас. Когда точно знаю, что он есть. В сердцах каждого, кто его знал. Я прикасаюсь к его следам. По капле.

Спасибо.

о. Алексию Богородцеву

Одно хм на несколько абзацев

И все однажды будет оправдаемо бессмертным апостолом.

К коринфянам.

Павел вообще прекрасен. Слогом. Абсолютной разностью текстов под аудиторию. Живым языком. Гибкостью. И умением подходить к аудитории.

Мы не умеем.

Рубим под одно. Потому что традицию блюдем как святыню, не разбираясь в истоках. А Павел разбирается.

Вырывая его из контекста, можно оправдать любое. Мы обычно так не делаем, ругая за вырванность сектантов и иже. Честно — делаем. Только вырываем выгодное нам. Но это отдельная история.

«Аще бо не покрывается жена, да стрижется: аще ли же срам жене стрищися или бритися, да покрывается» (1 Кор., 11-6)

Логика непонятна. Но ок. Смотрю в зеркало. Перечитываю.

Пробовали ли вы зайти в храм с устоями без покрова на голове и предъявить несогласным апостола?