Больно.

Больно от прикосновения рьяного ветра. Весной он вымывал из костей нелюбовь. Сегодня — вымарывает меня. Растворяет. Но становиться прозрачной больно. И хочется кипельно-белое завернуть в огромное клетчатое яркое одеяло. Пережидать до весны.

Больно.

От стай птиц, собирающихся прощаться, разговаривающих на деревьях, составляющих маршруты и планы.
От слепящих глаза волн, шумно бьющих о ставший обрывистым берег.
Песок щекочет ноздри, но хочется не смеяться как прежде, а бежать от него. В огненную ванну. Варить глинтвейн. И долго молчать, глядя на догорающие свечи.

Больно от листьев, укрывающих пряную землю, сверкающих жемчужинами в траве и напоминающих о преходящести бытия.

Это последние дни до своего нового года. Когда оживает каждый день прошедшего. Его сбывшееся и не очень. Его начатое и брошенное. Его длящееся и свернувшееся.

Когда ты вновь меняешь шкуру. И на эти несколько последних дней обнажаешься до конца. Когда содрана кожа, и кости рвутся на пронизывающем ветру. Когда каждый звук причиняет физическую боль. Когда каждая мысль царапает физически.

Замираешь. Ждёшь рождения. И не шевелишься

Когда я говорю тебе: ты красивый, я не имею в виду внешнее.

В моменте — ты красив на такой глубине, которую я не вижу. Но которая открывается вдруг.

Так красив сегодня ветер. Я не вижу его. Но я не могу назвать его иначе. Он красив сегодня.

Наверное, так красив наш Создатель. Красив там, где слова имеют иной смысл. Тот, который мы извратили.

Мы извратили любовь, сделав ее обладанием. Извратили страсть, сделав ее похотью. Мы красоту повесили в глянец. Мужское и женское сделали половой принадлежностью. Мы потеряли смыслы.

Время молчать. И обретать вновь

Слова, как самарские грозы.
Душно и хочется выдоха. Тучи бродят и собираются. Гром и молния мчат наперегонки с ветром и… рассеивается не начавшись.

Слова зреют, душат. Собираются гроздями смыслов и рассыпаются, не излившись текстом.

Хочется. Выхода. Выдоха. Вдоха и новой волны. Перехватывает дыхание невысказанностью. И вновь, и вновь гроза поднимает тучи пыли, не выдав ни капли влаги.

Сбрасываю балласт в несуществующее море. В конце концов мы все лишь со-творцы. И если Большой Художник справляется с рисованием смыслов сам, стоит ли мешать ему, переводя пыльную грозу в настоящую?

Плохим актером ползёшь по сцене жизни.

Мешают ноги. Свои. Чужие. Вешалка падает и театр начинается с перегороженного входа. Вползаешь.

Свет в глаза. Актеры пьяны. Ветер хлещет сквозь стены и хочет тебя изменить.

А ты.

Перелистываешь Оруэлла. Выбираешь роль. Но режиссер уже все решил. Занавес. Аплодисменты. Мы начинаем.

«Скажи, моя будущая мама, будешь ли ты любить меня?..»©

Скажи, мое будущее чадо, будешь ли ты соответствовать нормам, принятым в обществе? Будешь ли ты правильно и вовремя делать то, что принято? Будешь ли ты ячейкой и частью?..

Семья — островок любви и уюта посреди рвущего на части мира. Пространство, в котором ты дома несмотря ни на что. Где ты — свой. Неумытый и неприглаженный. В слезах и в радости. Взъерошенный всей душой и ждущий понимания. Не оправдания твоих поступков, а поддержки и уверения, что ты — нужен.

Семья — это когда тебя любят и принимают. Не ищут объяснения плохому тебе, а заключают в круг своей любви и видят в тебе Образ. И неважно, сколько человек в этой семье. Сколько штампов в паспорте и каких. Семья — это пространство евангельской любви. Это мое «да» тебе.

Прощение — это не оправдание другого. Это не «ты сволочь порядочная, но я тебя все равно люблю» и милостивое снисхождение.

Прощение — это замечать только образ и подобие. Это мое «да» тебе, потому что мы дети одного Отца. Равный диалог равных детей. Моя рука — тебе, который остается братом моим несмотря ни на что.

А так порой хочется снисходить…

А потом ты слышишь: выходи на площадь. Собираешься минуты за де, оставив недоеденный салат, недопитый чай, недоделанные дела… Зонт не берешь. Специально. Потому что хочешь капель дождя на лице. И видеть небо.

И идешь, то и дело прячась под крыши, потому что накрывает короткими и сильными дождями несколько раз за десятиминутье.

А потом час стоишь посреди площади. И не отрываясь смотришь на небо. А оно меняется. Движется слоями. Звучит.

Ждешь заката. И кроваво-малиновая полоска прорезает ливень на том берегу. И почти сразу: пора домой. Не споришь. Уходишь сразу, пытаясь переварить.

Жизнь задает ответы.

Скольжу по пространству в поисках вопросов. Волны бытия рассекают лодки быта.

Чуть касаюсь. Потом плотнее. Каждым нервным окончанием приветствую мир. Он то щекочет, то впивается.

Облака вырастают фигурами. Книги распахиваются цитатами. Люди и вещи обретают объем. Осязаются на расстоянии.

Маски не спасут от невидимого. Мы не умещаемся между шляпой и ботинками. Где-то в поднебесье мы становимся своими друг другу.

Где-то слова становятся настоящими. А пока — говорим кончиками пальцев. Касаемся плотного воздуха. И вслушиваемся в жизнь ответов.

Дождь барабанит пальцами по чужим крышам. Влажный пряный воздух врывается с шумом в жизнь и требует дышать. Посреди бега куда-то, потому что мокро, противно и надо скорее, замираешь и принюхиваешься.

Пахнет воспоминаниями. О французских шпильках винтажных 60-х. О кофе, принесенном в постель тем самым, который рядом. О тишине, которая внутри, но случается иногда.

Больше не бежишь. Складываешь зонт и подставляешь лицо крупным каплям. Шумно брызгаешься в лужах. Замираешь у каждого жасмина, зарываясь в него с головой.

Прохожие угрюмо спотыкаются. Спешат, потому что мокро, противно и куда-то надо скорее.

А ты, пропитанная пряностью свежести, возвращаешься домой. Варишь чай и зажигаешь свечи. Забираешься с ногами в любимое кресло. Берешь плед и книжку. Из открытого окна звучит мелодия вымытого воздуха и отдохнувшей земли.

И тебе просто хорошо.

Тонкая ностальгия сигаретным дымом царапает душу.

Звезды августовски сыпятся в окно. Хочется яблочного сидра и прогулок под луной. Желательно по крышам и в образе мартовского кота/кошки (нужное подчеркнуть).

Кофе расползается по дому несуществующим мотивом. Белая рубашка «а-ля забрала у любимого», покоится на вешалке в ожидании часа ню.

Где-то на задворках восприятия томно крутится подзабытый джаз.

Запад воюет с востоком, медитация — с бегом.
Бегом от себя. Потом бегом к себе, в себя. Зайти под собственную шкуру и наконец познакомиться с собой. Долгие летние вечера располагают…