Акварели Господа

Весна нежности. Лицо подставляешь ветру. Ладони окунаешь в проснувшуюся воду. Небо наброском отражается в лужах. Влажные силуэты деревьев летят навстречу.

Акварель.

Мир похож на холст, по которому провел кистью Художник. Шагаем в картину. Становимся частью прекрасного.

Акварель.

Когда меня спрашивают, кто мой любимый писатель, я не задумываясь отвечаю «Достоевский», потом добавляю еще десяток имен. И не называю того, кто действительно самый.

Эрик-Эмманюэль Шмитт вошел в мою жизнь спектаклем и остался текстами.

Написанные простым и спокойным языком, они рождают образы яркие, словно смотришь фильм хорошего режиссера.

Спокойным языком. На совсем неспокойные темы. Каждый текст с двумя пластами. Канва обычных слов, в которую вплетаются мысли, цитатами вбивающиеся в сердце и меняющие смысл повествования.

Шмитт оставляет долгое послевкусие. Заставляет сознание вспоминать, что оно еще живо.

Шмитт вне религий, законов, правил.

На глубине его слов живет та самая универсальность, которая нас всех объединяет. Где-то там мы — часть единого, чада Отца. Независимо от убеждений.

Сорвать маски.

Ходишь этакой зайко-зайкой, а оказывается, внутри — фурия, прибивающая к земле.

Но ты же зайка? Пушистая, добрая. Рассуждающая о любви и жизни.

А потом у зайки сносит ушки. И она крушит все вокруг. Да-да, и колонны, и храмы, и души.

А потом заворачивается в эти снесенные ушки и рыдает, обняв подушку. Ведь она — зайка? Добрая и пушистая. Только внутри — фурия, прибивающая к земле…

Бились гормоны.
Билось тело.
Душа билась.
Немота оборачивалась звуками. Мысли встряхивались и разворачивались вспять.
Руки скрещивались. Сбивалось дыхание.
Оглушало молчанием.
Огорошивало всплесками.
Начиналось днями. Длилось полуночами.
Было.
Не было.
Играло вопросами.
Телами. Запятыми. Недоговоренностями

Снежинка

Второй день чувствую себя заблудившейся снежинкой.

Кружится-кружится маленький шестигранник: то ли растаять ему, то ли стать частью сугроба…

Кружат дела. Кружат люди. Ноги кружатся на февральском льду. Сердце кружится в ожидании весны.

Кружатся снежинки, оседают на лице и одежде. Кружатся эмоции, качают волнами. То ли всех уже любить, то ли еще подумать.

Все мы снежинки. Маленькие идеальные точки. Неповторимые в гранях. Удивительные под микроскопом. Кружащиеся в своем последнем ритме

Дожить до золотых середин

Дни, в которые перестает рассветать.

Выжить. Выжить и дожить. Не говорите, что было давеча солнце. В конце декабря не рассветает.

Муми-Тролль ходит по заснеженной Муми-долине и стонет без солнца. Жизнь исчезла под белым покрывалом. Солнце исчезло под ночными облаками. Лицо по глаза — в шарф. Лучше с глазами. Сердце отсчитывает секунды до. Миллионы крошечных секунд выстраиваются темными рядами на пути к прибыванию дня.

В это время хочется теплых людей. А они вслед за солнцем растворяются в серых облаках. Укутываются делами и заботами, праздниками и болезнями.

Просто пережить.

Вспомнить, что рассвет однажды наступит. Сначала чуть-чуть, красноватый и строгий. Потом все больше и больше, светлее и светлее. И можно будет открыть глаза дню. Вылезти из всех шкур и осмотреться.

Дожить.

Научиться нравиться себе и сейчас. Когда тебя не остается. Когда ты исчезаешь вслед за рассветами. Когда ты и ненаступающие рассветы становятся единой сетью декабря.

Дожить. Выжить.

Прийти к теплым людям. Зажечь свечи и развесить гирлянды. Надеть теплые яркие носки и включить имбирно-рождественские мелодии.

Думать, что братья скоро-скоро уже отметят Рождество и встретят тепло и солнечность Христа. И ждать вслед за ними, как солнца, как жизни.

Жизни из заглавных букв и золотых середин

Лед декабря

Шаркающий чайник, руки в меховом жилете ледяные. Клубочком в кресле. День как тысяча лет. Минуты разбиты на миллионы частей. И тянется мокрым снегом в истерзанное ветром лицо.

Плотный нефтяной чай медленно льется в чашку. Ароматом пронзает кожу. Обжигает и растекается медленно по кровеносным сосудам. Несет жизнь и тепло.

Руки — лед. Пальцы держат глобус и ищут теплые точки. Но солнечный шарик прячется промозглым декабрем.

Шаркающие мысли. Кривая мелкая походка среди плавящегося снега. Медовый бальзам мешается с нефтью. Руки — лед.

Буквы танцуют сквозь свечи. Звуки тонут в шарканье мира.

Руки — лед.

Зарисовки у воды

Побелевший кончик носа прячется в шарф.

Волга дымится белым туманом. Внезапная зима застала врасплох природу и тело.

Чайки белыми точками рассекают пейзаж. Реальность превращается в картины. Белая пастель растирается пальцами по льняной бумаге. Живое и неживое переплетается в воздухе.
Белое солнце на белом небе. Силуэты замёрзших деревьев звенят неопавшей листвой.

Недоподготовились. Не перешли. Застыли на границе времен года. И я вместе с ними начинаю шаг и замираю.

Волга дымится.

Стебель

Хрупкий стебель замирает в твоих горячих руках.

Держишь не дыша. Закрываешь от ветра. Поливаешь родниковой водой. Желаешь доброго утра по утрам. Укутываешь на ночь от ветра и бурь.

Хрупкий стебель несет мир.

Окунаешься в его мирность. Над-мирность. Гладишь бархатные лепестки. Слушаешь его обжигающий шепот.

Хрупкий стебель просыпается с солнцем.

Живет с солнцем. Заключает завет с ним каждое утро. Улыбается дням. Благословляет ночь.

Хрупкий стебель ждет заботы.

Ты приносишь ее горстями и хочешь еще. Чтобы он раскрывался и пел свои песни о надмирье. Ты сидишь рядом и прикасаешься к вселенной.

Хрупкий стебель замирает в твоих руках.

Чересчуры

Пейзаж ноября — тянущая мелодия без конца и начала. Бесконечный Некрасов полей и комьев грязи.

И ждешь первого, белого и пушистого. Который надоедает и чернеет. Но поверх страдающей по одеялу земли ждется и жаждется.

Не хватает чересчура. Все замирает. Кровь ползает по артериям, застывают вены. Веки наливаются чугуном. Одеяло вбирает в себя.

Вешаешь апельсиновые шторы. Зажигаешь весь свет. Свечи. Разливаешь ароматы. Впрыскиваешь сыворотки чересчура. Чтобы жить без солнца. Чтобы дожить до весны.