Часы отстали на два часа

Время, достаточное, чтобы ее глаза метали молнии. Часы встали. Или не захотели идти. Что может быть стабильнее этих замерших стрелок, перетекающих в молнии, молнии, которые будут бить ее же спустя пару часов.

Время для меня — лишь часть жизни.

Какая разница, движутся ли стрелки. Какая разница, обнимать сейчас или завтра. Кто вообще придумал эти условности, точность, ожидание. Горячий два часа назад ужин… Имя мое — свобода.

Стрелки — лишняя деталь. Я выбираю белый циферблат.

О, не гляди, не гляди на меня с укоризной, время мое — пространство. Из точки «я» в точку «ты». К чему нам условности черных линий на белом поле наших губ?

К чему молнии на безоблачном небе? Руки наши — переплетение. Губы — настоящее. Время — прошлое. Зачем оно нам?

Даже с мужем я не изменила тебе.©

Сплю на плече твоем. Звезды барахтаются в глазах. Ночь спускается и заглядывает в окна.

Обнимаю тебя одной рукой. Обнаженная и тихая. Словно целиком твоя.

Люблю каждое касание. Ладонью веду по твоей колючей щеке. Ты трехдневно небрит, традиционно устал и спишь, собрав в охапку меня.

Девочкой становлюсь, сбрасывая десятки лет. Словно в колыбели, замираю в твоих руках.

Ты не муж, не любовник, не брат, не отец. Ты касание глубины моей. Часть пространства, оберегающего меня. Ты тот, кому говорю — твоя

Всполохи Рахманинова.

Теперь на вопрос, что ты слушаешь, я могу ответить не только: «Эээ, ну классику люблю…»
А четко и почти аргументированно: «Вот утро, например, начинаю с третьего концерта Рахманинова». Потому что.

Где-то на 20-й минуте концерта по ванной проносятся золотые вихри. Их не видно, конечно. Но они несутся. Танцуют. И я вместе с ними. Фортепианные переливы… я не умею о музыке красиво.

Музыка — это несущий золотой поток. Это свет, заполняющий пространство, пропитывающий звуками. Так же я не умею разбирать стихи и анализировать тексты. Мне это кажется трепанацией души. Разве души можно резать на части? На приемы, звукопись и метафоры?

Это же поток. Ты наполняешься и отдаешь. Иначе сосуд разорвет. Даришь, а тебя хотят кромсать…

Искусство — это осколки света, который коснулся, которым надо делиться, которым надо наполнять.

Крыши весны

Слышишь, как поют крыши?

Сегодня в приоткрытую дверь заглянула весна. Пролилась лужами, прогремела сосульками, поиграла солнечными бликами на отвыкших щеках…

Крыши сходят с ума. Запах весны въедается в кожу, проникает в кровь, бурлит эмоциями. Все это было. Год назад. Десять. Двадцать. Тридцать, наверное, тоже. Ветер весны сводит с ума. Он несет воспоминания. Он несет оживление. Все встречи., все разговоры, все повороты улиц оживают в этом ветре. Исчезает время, становится бесконечной вертикалью, на которую нанизаны вёсны.32 весны, каждая из которых восстает каждый год…

Крыши играют. Миллиардами звуков, в которых и капель, и падающие сосульки, и шорох машин, и чавканье обуви по нечищенным тропам. И распахнутые глаза. Зимой глаз нет. Зимой глаза спрятаны тоннами шарфов, инеем на ресницах.

Весна — это глаза. И уши, в которых много звуков. Весна — это вертикали. Весна — это миллиарды точек, сходящиеся в одну…

Жизнь Лекса

Жизнь Лекса была набором секунд на десятки лет вперед. Он точно знал, что будет завтра, через месяц и через год. Точно знал, что земля круглая, а Волга впадает в Каспийское море. В воскресенье он знал, что будет готовить на наступающей неделе. А в пятницу — чем займется в выходные.

Лекс точно знал, что кому и когда следует отвечать. Его набор фраз и интонаций был безупречен. Слова, обращенные к нему он слушал вполуха, ведь для ответа фразы были готовы заранее и нужно было лишь слегка уловить интонацию собеседника.

В его правилах и принципах не было дыр. Четкий ход жизни по его часам был выверен и скучен. Но Лексу не хотелось перемен. В его прямой жизни яркие события были не вспышками, а лишь заранее ожидаемыми ходами. Так прошла свадьба и появились дети. Исчезли друзья и близкие. Четкая машина отсекала лишнее, оставляя прямую без сучков.

Даже смерть была запланирована, но постучалась раньше. Лекс отмахивался, показывал на часы и призывал к порядку. Но дама в черном часов не носила, а внутренний таймер говорил, что пора.

После Лекса остались лишь часы. Они радостно крутили стрелками в разные стороны и сообщали миру, что он — свободен. Но мир уже и так — вился серпантином радуг в неведомое далеко.

Вместе 10 лет

Прожить на одном дыхании 10 лет вместе. Вместе ждать летних каникул. Вместе читать книги. Вместе уставать. Вместе видеть красоту мира.

День за днем идти рядом. Смотреть его глазами. Чувствовать его чувствами. Десять лет. Изо дня в день. Из месяца в месяц. Ждать встречи и окунаться в нее как впервые. Десять лет в обнимку.

А потом перевернуть последнюю страницу его дневников и завыть от внезапной пустоты.

Он вошел в жизнь неслышными шагами и теперь хочется перечитывать еще и еще. Слишком близким и родным стал за полтора месяца чтения этот человек. Словно не читалось все, а жилось. Одним дыханием.

О. Александр Шмеман. Дневники. Перечитывать. Обнимать. Чувствовать.

Плоть едина

Се тьма, и рано. И кто придет отворить двери эти.

И было утро. День единственный.
И были руки, и дыхание. Ты и я. Солнце и морозный снег.

И двое будут плоть едина. Ибо прилепится и оставит.

И был день. Напоенный твоим дыханием. Моя щека на твоем плече. Тело мое, ставшее твоим. И твое — моим. И были целым.

Жаждай, да грядет. И обрящет. И отверзутся.

И был вечер. Зябкий плед, хранящий память о тебе. Руки, на кончиках пальцев ощущающие твои мотивы.

День единственный. И мы в нем. Единой плотью

Падая в быт

Возвращаться из параллельных вселенных непросто. Упасть на землю и научиться заново всему и вся. В тот короткий промежуток между полетами.

Наверное, для этого в моем мире существуют жесткие бытовые традиции. Вспоминаешь о них и приземляешься быстрее. Выныриваешь на поверхность и точно знаешь, что делать. Так быстрее привыкать и проще лететь дальше.

Временами тебе выламывает мысли. Ты, вроде, абсолютно счастлива. За мгновение до. И внезапно пронзаешься сотнями вопросов. О смысле своей жизни, о людях рядом. О счастье и любви. О радости и о тебе самой.

Ты кричишь вопросы и ждешь ответа. Одного на все. Потому что ответ может быть только один.

Встряхиваешься и возвращаешься. В мир без вопросов. В мир, спокойно текущий. Ответы однажды придут. Может быть даже тот самый один.

А пока ты окунаешься в традиции быта. Встаешь в колесо рядом с белкой и начинаешь привычно крутить. Пока не позовут опять параллельные вселенные и неудобные смыслы.

Дети-солнцы

Фотографировать детей-солнышек. Каждого пропустить через себя.

Трижды.

Пока ходишь между. Когда фотографируешь. И когда обрабатываешь. Каждого пропускаешь через себя. Вглядываешься в глаза, пластику, смыслы.

Красавица-девочка с белоснежной ровной улыбкой. На коляске. А рядом бегаем множество с одинаковыми выражениями лица и нефокусируемым взглядом. Зато таких светлых, что вздрагиваешь от своей темноты. А рядом дети на плечах у пап. Тихие и пронзительные. А рядом — раскоординированные, наполненные своеобразной жестикуляцией и еще множество-множество «других» детей.

И ты теряешься в них. Потому что в твоей картине мира они должны рыдать и орать от боли, эмоциональной в том числе, а они бегают и смеются, а они несут окружающим удивительный свет и тепло. А они — живее нас, искреннее.

А рядом — их родители. Перед каждым из которых хочется опуститься на колено. Нам и не снилось, сколько они выдержали. Выдерживают. И не только с детьми. Но и с нашей предвзятостью, нашими стенами отчуждения, нашим государством.

Пропускаю каждого через себя.
Трижды. По капле.
Слишком много эмоций от солнышек.

Поймешь?

Чай подрагивает на стыках колес.

Ты говоришь о чувствах, о бесчувствии, умении нечувствовать.

Я — вполуха, ибо больно.

Хорошо быть попутчиками.
Бесконечной стрелы. Направленной к небу.

Знать, что не навсегда. Что пройдет и это. Разбивать в сердцах кольца и память.
Заваривать твой чай.

Знать, что ты не прав. Так же, как неправа я.

Принимать тебя и твое.

Смотреть мимо рельсов и проводов. Видеть свое отражение в запотевшем окне.
Рисовать себе другое лицо.
Говорить одними губами и вовсе молчать.

Ты поймешь.