Опять 18

Вечность назад.

Свет. Такой яркий и непривычный. Мне бы руки раскинуть, да не умею.
Столько времени в темноте тесного уюта, что даже не знаешь, как вести себя в огромном пространстве мира.
Голоса иные. Прикосновения странны.
Это все еще я? Странно.
Здравствуй, мир!
Мой большой и светлый.
Я тебя пока немного боюсь, но однажды освоюсь. Первые шаги. Первые слова. Первые осознания.

Вечность назад.

И сегодня как и год назад, как 5 лет назад. 10. 20. 32. Я продолжаю: «Здравствуй, мир! Я однажды освоюсь».

Полностью растворюсь. Перейду в вечность.
Буду идти по солнечному лучу и светиться рядом. Однажды.

Хардкор, который мы выбираем

На середине спуска «выбивает» коленку. И каждый шаг нога дрожит, отказываясь пружинить. Шаг. Еще шаг. Поймать чуду. Еще шаг…

Мы случайно забрались на Верблюд*. Случайно. А вот спускались по-настоящему.

— Соня-а, я тебя жду-у, — снизу доносится крик туриста, вслед за которым мы шли и наверх, и вниз.
— Соня, там тебя уже ждут, — женщины поднимаются наверх и приветствуют нас.
— Мам, меня уже все знают, да?

Все. И еще чуть-чуть.

А начиналось невинно: 2,5 часа набитого омика, уже традиционный обед в кафешке на берегу и тропа в сторону Гавриловой поляны (#ненуачо, каких-то 12 километров разнокалиберными дорожками).

А давай поднимемся к штольням** — подъем там легкий — заглянем — и дальше.
Мы просто не туда свернули. А когда поняли, что не туда, решили чуть-чуть пройти еще. Шаг, еще шаг и мы на середине пути к вершине. И адреналин. И рядом совсем…

А потом ты стоишь наверху и не веришь. И с ужасом думаешь о дороге вниз. И упаковываешь вещи удобнее. И дрожишь выбитой коленкой, помня, что до Гавриловой еще часа 2,5 пути.

А потом 15 минут моторки и обиженная дочь: «Мааам, ну почему мы сразу уехали и не пошли козьей тропой***?»

В другой раз, чад. В другой раз.

__________________
Для несамарских читателей:
* Верблюд. Гора в Самарской области между селами Ширяево (4 км) и Гаврилова Поляна (7 км). Высота 326 м, обычно путешествие заканчивается на «голове верблюда» — 120 м. Красиво и подробно — https://chronograph.livejournal.com/268603.html
** Штольни на Верблюде. До штолен метров 60 — искусственные пещеры, большие и страшные. Заходить туда я совсем-совсем не хочу, но подъем к ним легкий.
*** Козья тропа. Отрезок пути между Верблюдом и Гавриловой. Тот самый, где узко-преузко, слева обрыв, справа гора.

Осень на границе

Чувствуешь, как осенний ветер касается сердца?

Деревья покрываются лимонной краснотой и прозрачнеют на пронзительном солнце.
Река золотится плавно и даже холодные барашки волн спокойны и неторопливы.
Шелест травы становится золотистым звоном.
Птицы пробуждают семейственность и стремятся вдаль.
Тепло становится мягким и нежным. Воздух целует поджаренные плечи, прикасается к высохшим скулам, пропитывает пряностью созревших плодов.

Чувствуешь, осень на расстоянии рукопожатия?

Кто сочиняет легенды…

Лари было чуть за двадцать.

«Засиделась, — ворчали вокруг. — Порядочные девки в ее возрасте нянчат уже пару погодок».

А Лари сочиняла легенды.
Выходила утром к морю. Шла босиком по его пене, ловила руками солнце и пела о прошлом, которого не было, но которое каждый узнавал в себе.

Лари выдали замуж.

Тяжело противостоять толпе, когда она права. Ее ровесницы отправляют уже дочерей одних в лес, а Лари еще одна — так не бывает.

Лари выдали замуж. Легенды исчезли. Вместо розовой фигурки выползала к морю серая быль. Смешивалась с солью волн, руки раскидывала, но солнце не попадало.

Дочери Лари ушли в лес. Она скинула покрывало, ласточкой розовой примчалась на свой берег. Он ждал ее. Берег дышал ею. Обнимал свою сочинительницу.

Ее убили на рассвете. Серая быль перевесила.

Только розовый берег целовал ее невесомое тело. Теперь они вместе навсегда.

Музыка между ресниц

Патефон треснул.
Слишком бархатный голос царапал его нутро.
Сломался. Не вынес глубины.

Пластинка бесполезно сползла к ногам.
Иголочка виновато дрожала.
Круги дорожек замерли, будто повиснув в воздухе.

Я родилась вместе с музыкой как Афродита из пены. Пена исчезла, а я осталась, обнаженностью впитывая мелодии.

Если бы я выбирала имя, вместо имени взяла бы музыку. Каждый день новую. Бисером устилающую мою тропинку.

Я бы складывала ноты в слова, смешивала их, добавляя перца и муската, корицы и имбиря.

Моя мелодия была бы преправлена яростью солнца в полдень и тишиной дождя среди сосен, пением птиц на рассвете, и поцелуями ветра в поле.

Патефон недоскрипел джазом. Звуков оказалось чересчур. А патефону хотелось прозвучать целиком. До нутра

Свадебный фотограф

2 часа ночи. Подъем часов в 7. В колонках какие-то еврейские мелодии. На экране чуть за тысячу фотографий прошедшего дня.
Танцую под Хаву нагилу и любуюсь нежной-нежной парой.

Когда я брала в руки фотоаппарат впервые, я четко себе и окружающим проговорила: свадебным? Нееет.

9 часов на ногах, рука не держит фотик. Почти первый опыт. В таком режиме точно первый.
И хочется еще. И еще.

Это непередаваемый драйв. Ловить эмоции. Жесты. Людей. А потом превращать в любимое чб и останавливать историю.

Кто ты, неизведанная?
Зовешься невестой,
Укрываешься белым,
Целуешь нежно,
Похожа на нимфу.
Кто ты, сказочная?
Фея? Принцесса?
Ты сегодня держишь нити целого мира,
Обнимаешь вселенную,
Делишься душой.
Кто ты, прекрасная?
В твоих глазах солнце,
В твоем сердце луна,
Ты ловишь звезды и сводишь с ума.
Кто ты?

Встречи из прошлого

И прошлое встает какими-то лохматыми воспоминаниями.

Дети, семьи, «а помнишь?».

И солнце опадает в реку розовым. А ты листаешь страницы, вглядываешься в нового человека. «А помнишь?»

Но человек другой. Потому что иная ты. Смотришь в него. В себя. В себя в первую очередь. И каждую минуту ты пробуешь осязать воспоминания. А они песком проходят сквозь пальцы.

Остается только горьковатый аромат на губах. Было ли вообще?

И возникает настоящее. Ты усмехаешься, заметив переклички. И понимаешь. Все живо. Но найдено иначе. Даже смех какой-то похожий. Даже выражение лица. Даже лучики у глаз.

И понимаешь.

Воспоминаний нет. Есть только настоящее. В которое влилось то, что было когда-то. Влилось оттенками нот в ненаписанную пьесу. Влилось незаметно и неожиданно.

А воспоминаний нет.

17 июля. Во всех соцсетях страны.

«…я все еще Мать этой страны, и ее боль для меня то же, что и боль моего ребенка, я люблю ее, несмотря на ее грехи и ужасы» (из письма Александры Федоровны, 1917)

Угрюмые лица в плащах сосредоточены. Сейчас вынесут икону и нужно будет бежать. Сначала под иконой, потом в ворота и до следующего храма. В первом ряду непременно.

На лицо посуровей маску. Все-таки покаянный крестный ход, не абы что…

Мама, смотри, как мы хорошо идем, нас никто не задавил… Пропускаем самых резвых, потом тех, кто стремится догнать самых резвых, потом кого-то еще. И идем. Не торопясь, в хвосте. Немного поем. Немного разговариваем.

Почему-то в нашем народе утвердилась мысль, что нужно непременно покаяться перед царем. Всенародно. И желательно, постоянно. Покаялись. И еще. И еще. А тех, кто не — мордой об асфальт. Чтоб неповадно было непокаянными ходить.

Что самое главное в подвиге царской семьи? Корреспондент с микрофоном и без зонта, бежит вместе с крестоходцами и берет интервью.

Любовь. Самое главное — любовь. А мы так и не поняли уроков царской семьи.
«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя» Ин. 15:13.

«Иных религия делает суровыми и угрюмыми. Но это не по-христиански. Религия, которую вдохновляет слово Христа — солнечная и радостная.»
Из дневника Александры Федоровны, 1917 год

Пеппи&Полианна

Мы с ЧадоЧудо слушаем до дыр книжку про Пеппи. И знаете, что я вам скажу?

Пеппи — это вариант Полианны, подходящий для реальных детей. Вы таких как Поллианна часто видите?
Ладно, как Пеппи тоже не каждый день.

Но.

Ближе к среднестатистическому детенышу все-таки она.
И радуется она тоже не пойми чему, вроде как Поллианна, но ей веришь.

Знаете, что в детской книжке действительно нужно?
Доверие персонажу. Он говорит и ты веришь. Он делает и ты знаешь, что в общем-то тоже так хочешь/можешь.

И.
Я не против Полианны. И смысл хороший.

Но.

Не верю.
А вы?

Сливки предрассветного рассвета

Солнце с полотен Айвазовского. Матовое, за легкой дымкой. Уже полчаса не разгорается, а тлеет, увеличиваясь и превращаясь в топленое масло посреди неба. Золотится вокруг. Речка, колосья, облака, другой берег. А матовое солнце так странно и спокойно.

Птицы сменяют одна другую. В этом многоголосье теряется шум машин у подножия кургана.

Матовое солнце заполняет пространство. И уже без прогноза погоды понятно, что будет жаркое марево. Почти без лучей, в одеялке из дымки, солнце не разгорается, а наполняет. Кажется, что с каждой минутой все больше неба становится солнцем. Все вокруг становится солнцем. И река подергивается матовостью сливок, и зелень обретает мягкий оттенок золота и крест наполняется солнечным блеском металла…

Оно сейчас и не светит по-настоящему, и не греет. Наполняет. Светом и жаром. Пятое Евангелие написано сегодня золотыми сливками в небе…