Классику надо перечитывать. Иногда. Она как пуэр хорошеет с каждым годом. Приобретает особый аромат и тонкость.

Настольный когда-то Тургенев явился давеча вновь.

Как музыка 16 века, он сначала царапает неторопливостью. Хочется пролистнуть, пробежать по диагонали, да и вообще закрыть, сюжет же наизусть почти.

Но если пересилить себя. Отключить телефон. Вчитаться. То после 4-5 страниц ты начинаешь ощущать язык. Его неторопливую мелодичность и красоту. Его образность и глубину. Его степенность.

И нынешний кажется уж чересчур птичьим, лишенным красок и эмоций. Смайлы не заменяют. Вытесняют из общения душу. Ты уже не вчитываешься в смысл, а схватываешь картинку, усмехаешься и мчишь дальше.

Классика — это вчувствование. Это слышание другого. Это внимание к говорящему.
Это живой отклик на говорящего и его чувства.

Смайлы ставить легко. Жестикулировать тоже. Сыпать привычным обилием фраз — тем более.

А прислушиваться к оттенкам — сложно. Для оттенков ты нужен целиком. Не вполглаза с телефоном, а целиком.

Но как же хочется этой глубины…

Пишу, следовательно читаю

Невидима и свободна/

За плечами много лет, а цитаты из бессмертной книги впечатаны каленым железом в сердце.

Это не просто цитаты.

Это образ жизни. Срабатывающий в форсмажорных ситуациях, когда действует подсознание.

Можно даже не закрывать глаза. Образы из книги четкие, такие четкие, словно увидены однажды вживую.

Я начала читать ее рано. Мамина настольная книга. А мне хотелось тоже, как мама. Зачитанная до дыр, разорванная по листочкам.

Сначала читала через главу. Потом целиком. Потом любимые куски.

Сейчас уже давно нет.

А цитаты живы. Живы до боли в стиснутых зубах.
Живы до мягкого света перед зарей…

Там — не рассветет.

Луна есть. Покой есть. А солнца не будет.

Это сейчас понимаешь, как страшно.

Для этого нужно встретить рассвет. Чтобы ощутить ужас покоя Мастера. Вот сейчас, через мгновение солнце должно вновь родиться. И не восстанет никогда.

Никогда.

Эрик-Эмманюэль Шмитт

Со Шмиттом я познакомилась в далеких нулевых на сцене драмтеатра. Познакомилась и влюбилась с первого взгляда. «Загадочные вариации», или «Посвящение Еве». Спектакль, который я знала наизусть, а потом нашла текст, начала его читать и узнавать знакомые слова, радуясь, что спектакль от текста не отошел. Буквально пара фраз, а все остальное слово в слово по тексту. В ушах звучала музыка из фильма, которую я, конечно, тоже нашла, и слова.

Для меня он очень христианский писатель, хотя если смотреть поверхностно ни сюжета, ни чего-то еще о христианстве в нем нет, конечно. И все-таки он намного более христианский, чем эти лубочные, фольклорные местного пошиба, неизменно рассказывающие, как атеисты и прочие открывают для себя Бога, обязательно меняются, начинают читать молитвы, ходить в храм и тд. Только написано это все зачастую так, что рвать тянет (простите за мой французский). А Шмитт не такой. В его строчках виден Свет Христов. Даже когда сюжет очень и очень от Христа далек.

Оскар и розовая дама. Удивительное произведение, от которого кровь стынет в жилах. Читаешь и замираешь…

А потом я нашла всё, что могла найти и начала взахлеб читать, не в силах оторваться, как это иногда бывает, когда ты садишься вечером с книгой, встаешь ближе к утру с красными глазами, но переполненная радостью соединения с текстом. Потому что не читать их нельзя.
И вот недавно взялась перечитывать, окунаясь в атмосферу, пропитанную светом и любовью. Свет и любовь — то, что сквозит в его вещах, именно поэтому он для меня христианский писатель. Свет, которых захлестывает и льется со страниц.

– Какой прекрасный дождливый день.
Она спросила, чем же дождливый день может быть замечателен: он перечислил все оттенки неба, деревьев и крыш, которые они увидят во время прогулки, заговорил о неподвластной человеку мощи океана, что откроется им, о зонтике, под которым так здорово шагать, тесно прижавшись друг к другу, о радости, с которой они укроются здесь, чтобы выпить горячего чаю, об одежде, сохнущей около огня, о том, как они, предавшись сладкой истоме, займутся любовью, снова и снова, о том, как под одеялом они будут говорить по душам, словно дети, укрывшиеся в палатке посреди разбушевавшейся природы…
Одетта. Восемь историй о любви

Звуки концерта «Памяти ангела» взлетали над деревьями, чтобы слиться с небесной лазурью, тропической дымкой, птичьими трелями и невесомостью облаков. Аксель не исполнял музыку — он жил ею, создавал мелодию. Смены настроения, ускорения и замедления исходили от него и влекли за собой оркестр. Каждый миг под пальцами музыканта возникала песнь, выражающая его мысли. Скрипка превращалась в голос, томительный, срывающийся и вновь обретающий силу, протяжный.
Концерт «Памяти ангела»

Больница — это классное место, здесь полно взрослых, пребывающих в отличном настроении, говорят они довольно громко, здесь полно игрушек и розовых тетенек, которые просто жаждут поиграть с детьми, к тому же здесь всегда под рукой масса приятелей вроде Бекона, Эйнштейна или Попкорна, короче, больница — это кайф, если ты приятный больной.
Но я уже не приятный больной. После того как мне сделали пересадку костного мозга, я чувствую, что я им больше не приятен. Нынче утром, когда доктор Дюссельдорф осматривал меня, я, похоже, разочаровал его. Он, не говоря ни слова, глядел на меня так, будто я совершил какую-то ошибку. А ведь я старался во время операции — вел себя благоразумно, позволил усыпить себя, даже не стонал, хоть было больно, послушно принимал всякие лекарства. В иные дни мне хотелось просто наорать на него, сказать ему, что, может быть, это он, доктор Дюссельдорф, со своими угольными бровищами, профукал мою операцию. Но вид у него при этом такой несчастный, что брань застревает у меня в глотке. Чем более сдержанно этот доктор Дюссельдорф со своим огорченным взглядом ведет себя, тем более виноватым я себя чувствую. Я понял, что сделался скверным больным, больным, который мешает верить, что медицина — замечательная штука.
Оскар и розовая дама

Послушайте, мой маленький Ларсен-Ларден, я расскажу вам старую местную легенду. Эту сказку иногда рассказывают вполголоса северные рыбаки, починяя свои сети.
Были времена, когда земля щедро расточала людям счастье. Жизнь имела вкус апельсина, ключевой воды и отдыха в солнечный полдень. Люди пили, ели и спали, мужчины и женщины, разумеется, спаривались друг с другом, как только начинало чесаться между ног, и никаких проблем, супружеских пар не существовало, а было только спаривание, и не было законов, укрощающих низ живота, и было только наслаждение.
Но Рай так же скучен, как и счастье. Люди поняли, что вечно удовлетворенное желание даже однообразнее наступающей потом сонливости. И постоянные упражнения в наслаждении начали им надоедать.
Тогда они создали запреты.
Объявили некоторые связи недозволенными. И, как всадники в скачках с препятствиями, нашли что путь со множеством помех гораздо интереснее. Запрет позволил им ощутить сочный, но все же горький вкус преступленья закона.
Однако скучно все время взбираться на одни и те же горы.
И тогда люди решили изобрести нечто еще более трудное, чем порок — и они придумали невозможное, придумали любовь.
Загадочные вариации

Э.Л. Что есть разделенная любовь? Два сновидения, которые сладились случайно, счастливое недоразумение — конечно же, недоразумение совместное… И разве мы не можем говорить друг с другом через наши сны?
А.З. Сожалею. Мои сны иного пола чем ваши.
Э.Л. А я за эти десять лет понял как раз, что любовь пола не имеет.
Загадочные вариации

Апельсиновые святые

«Купи мне эту книгу,» — внезапно стучу на клавиатуре мужу. Впервые так уверенно, без объяснений, уточнения сроков… Потому что вдруг внутри родилось: мне нужна эта книга. Сейчас. Оригинал бумажного вида.

Сегодня книга лежит на моем столе, я нетерпеливо глотаю строчки, чувствуя медовый бальзам родных слов, растекающийся по жилам. Написано то и так, как мне сейчас это нужно прочитать. Момент, когда ты совпадаешь с автором и растворяешься в смыслах, стиле, мелодике…
Возможно, для кого-то эти строчки тоже найдут живой отклик внутри:

Благословляющий взгляд и сердце следует воспитывать. Это своего рода духовное упражнение, когда каждое утро я начинаю с благословения и славословия, обнимаю и целую Бога и мир через молитву и благодарение. В этом нет ничего уникального. Ведь мы — дети Божии, и, вставая и ложась спать, так естественно детям обнять своих родителей, братьев и сестер, и все наши обиды и огорчения — внутри одной семьи, и мы как-нибудь разберемся, Папка всех помирит

Живет в нас, маленьких людях, большое желание взобраться к Папке на колени, обнять Его, и чтобы Он больше никуда нас не отпускал

И мы, верующие, временами завидуем неверующим или просто людям религиозным. Им проще. Понятнее. Они не встретили Его — Лишающего покоя, отдыха и сна. Подлинного Утешителя. Настоящего Отца. Бескорыстного Наставника, который искал «не нашего, а нас», и нашел, и, как пугливую овцу-потеряшку, положил на плечи Свои, «посадил Себе на шею», спас от себя самих

Жить — это откликаться на голос Бога

Портер, Вольтер, Андерсен

Уже набросав текст, я вспомнила, что тема эта не нова.
Но речь о «Поллианне». Нашумевшей «Поллианне», которую цитируют, рекомендуют в качестве книги и фильма, в общем, о радующейся девочке…
Написано приторно и слащаво, финал прогнозируется на 99,9%, а потому разочаровывает навязчивостью и предсказуемостью.
А впрочем, если уйти от банальной формы, смысл неплох, есть чему поучиться, уверена, что кому-то книжка поможет посмотреть на свою жизнь под другим углом.
И все же мне не хватило сюжетности, непредсказуемых поворотов, изюма…
Пожалуй, одна из немногих зацепивших фраз — вот эта —

Ты хочешь сказать, что мир здесь (в лесу — В.Б.) сузился. Просто здесь все такое реальное и подлинное, что мы все стали самими собой. Не тем, что думает про нас мир, считая, что мы богатые или бедные, великие или убогие, а просто теми, что мы есть.

На ней и завершу.

О ежике

Иногда детские тексты должны читаться взрослыми. Иногда только став взрослым, ты способен понять глубину открывающихся смыслов, прочувствовать ритм и мелодику, гамму чувств, в общем, по-настоящему, прочитать текст, прикоснувшись к частичке автора.
Серей Козлов стал для меня открытием, недетской глубиной, ироничной оттеночностью. В общем, стал. Пронизанный светом, любовью и вниманием к миру.
Делюсь:

Солнечные зайцы водили в траве хоровод, в ветвях пели птицы, а Ёжик смотрел во все глаза и слушал

«Пи-пи-пи- пи..» — вылетело из-под смычка. И Ёжик стал придумывать мелодию.
«Надо придумать такую, — думал он, — чтобы шумела сосна, падали шишки и дул ветер. Потом, чтобы ветер стих, а одна шишка долго- долго качалась, а потом, наконец, шлепнулась — хлоп! И тут должны запищать комары, и наступит вечер»

Тридцать комариков выбежали на поляну и заиграли на своих писклявых скрипках.
Из-за туч вышла луна и, улыбаясь, поплыла по небу.
«Ммм-у!..» — вздохнула корова за рекой. Залаяла собака, и сорок лунных зайцев побежали по дорожке.
Над рекой поднялся туман, и грустная белая лошадь утонула в нем по грудь, и теперь казалось — большая белая утка плывет в тумане и, отфыркиваясь, опускает в него голову.
Ёжик сидел на горке под сосной и смотрел на освещенную лунным светом долину, затопленную туманом.
Красиво было так, что он время от времени вздрагивал: не снится ли ему все это?
А комарики не уставали играть на своих скрипочках, лунные зайцы плясали, а собака выла.
«Расскажу — не поверят!» — подумал Ёжик, и стал смотреть еще внимательнее, чтобы запомнить до последней травинки всю красоту

«Неужели все так быстро кончается? — подумал Ослик. — Неужели кончится лето умрет Медвежонок и наступит зима? Почему это не может быть вечно: я, лето и Медвежонок?
Лето умрет раньше всех, лето уже умирает. Лето во что-то верит. поэтому умирает так смело. Лету нисколько себя не жаль — оно что-то знает. Оно знает что оно будет снова! Оно умрет совсем ненадолго, а потом снова родится. И снова умрет… Оно привыкло. Хорошо, если бы я привык умирать и рождаться. Как это грустно и как весело!..»

Об одном стихотворении

Есть тексты, которыми хочется делиться. Которые по глубинам души режут тупым ножом, заставляя задуматься.
Есть тексты, которые хотелось бы написать, но они уже созданы другими…

А я говорил: бросай филфак, поехали на Аляску.
Заведём у юрты двенадцать собак, в полозья врежем коляску.
Будем встречать ледяной рассвет консервами из Канады,
Будем разглядывать волчий след, одеваясь в овечьи латы.
Какая теория прозы, ты что? А там океан и горы.
Там ветер смешался с водой и мечтой, порвав скалистые шторы.
Большая медведица ловит в воде звёздную жирную рыбу.
Там дорога из «где-то» ведёт в «нигде», минуя посёлок «либо».
Я точно тебе говорю: бросай. Ты видишь? Сегодня лето!
А ты собираешься что-то писать, учишь свои билеты,
И время на кофе и туалет, да кошку в комочке меха.
А нужен всего-то один билет, чтобы уйти, уехать.
Там будут живые: Ахматова, Блок — в виде цветных водопадов.
А по выходным там гуляет Бог. Любит, до полураспада.
Там всё, что ты даже не сможешь прочесть, можно потрогать руками.
Но вот ты заводишь будильник на шесть, говоришь, что завтра экзамен.
А я повторяю: поедем со мной к Луне цвета спелой клюквы.
Хватит глотать, разбавляя слюной, чужие смыслы и буквы.
Поедем. Там тихо стучат топоры, бурлит золотая тина.
Там валят деревья в реки бобры, отстраивая плотины.
Засыпаешь. И книги твои храпят с чистых беспыльных полок.
Засыпаешь. Висит Иисус распят, поскольку тоже филолог.
Выхожу от тебя и российский флаг закрывает собой звезду.
Через время я нагружу собак и огней тебе привезу!
Чтобы было чем жечь а-четыре, а-три, и тетрадки и книжный шкаф.
Привезу медведицу: вот, посмотри. Не понравится — спрячу в рукав.
Я оставлю юрту с дубовым столом Экзюпери-пилоту.
Но, наверное, ты получишь диплом и устроишься на работу.
Что толку: творил, шевелил, бубнил, боролся с душой и с тушей?
И всё говорил, говорил, говорил, и требовал: слушай, слушай!
А, может, не нужно собак и юрт, не нужен рассветный мак…
Послушай, чего там вообще сдают?
Хочу поступить на филфак.
© Андрей Гоголев.

Любящий Бога филолог. Однажды я пришла на филфак. Однажды поняла, что называться «любящим слово» и быть вне Христа, невозможно.

Книжными параллелями

Бывают книги, которые важно открыть вовремя. Вот если бы Нарния попалась мне в ранней юности, я бы прочитала ее как добрую сказку. Но моим рукам она досталась в тот момент, когда можно было за сказкой видеть Евангелие с параллелями и цитатами, читать строки и между строк, считывать разные уровни смысла и окунаться в лучи Божественной Любви.

В какой момент я говорю книге «да»? Когда, нет, если, она ведет к Свету.

Я понимаю, что есть разные авторы, стили, идеи, направления, формы. Но я уперто продолжаю искать Свет, Любовь, катарсис в том, что попадается мне в руки, уши, глаза.
Очень люблю нарнийский финал. На самом деле, всякий раз, когда меня спрашивают о вере, начинаю рассказывать про него. Почему-то кажется, что Христос такой. Не лубочный судья в парике, а родной человек, готовый тебя принять целиком — ты только откликнись.
Несколько цитат, которыми хочу поделиться:
P.S. и, если читали в детстве, откройте еще раз.

Вы не воззвали бы ко мне, если бы я не воззвал к вам

— Во всяком случае, здесь нет Обманщика. Мы никому не позволим обманывать нас. Гномы для гномов.
— Вот видите, — промолвил Аслан, — они не позволяют нам помочь им. Они выбрали хитрость вместо веры. Их тюрьма внутри них, и потому они в тюрьме. Они так боятся быть обманутыми, что не могут выйти из нее.

Я шел мимо трав и цветов, среди благородных и усладительных деревьев, и вот, в узком месте, между двумя камнями, встретился мне Великий Лев. Скорость Его была как у гепарда, а размеры — как у слона, шерсть — как чистое золото, а глаза сияли, как золото, которое льется в горне, и был Он ужасней, чем пламенеющая гора Лагора, и красота Его превосходила все в этом мире настолько, насколько роза в цвету превосходит пыль пустыни. Я упал к Его ногам и подумал: «Уверен, что настал мой смертный час, ибо достойный всякого поклонения Лев знает, что я все дни моей жизни служил Таш, а не Ему. Но лучше увидеть Льва и умереть, чем быть Тисроком в этом мире, и жить, и не видеть Его». Но Славнейший наклонил свою золотистую голову, коснулся моего лба языком и сказал: «Добро пожаловать, сын». Я произнес: «Увы, Господин, я не сын Твой, я слуга Таш». Но Он ответил: «Дитя, все, что ты отдавал Таш, ты отдавал Мне». А потом, ибо я страстно желал мудрости и понимания, я пересилил свой страх и спросил Славнейшего: «Господин, разве правду сказал Обезьян, что Таш и Ты — это одно и то же?» И Лев зарычал в ответ так, что земля сотряслась (но гнев Его был не против меня), и сказал: «Это ложь. Не потому, что она и Я это одно, но потому, что мы — противоположное. Я беру себе то, что ты отдавал ей, ибо Я и она настолько различны, что служение Мне не может быть отвратительным, а служение ей — отвратительно всегда. Если кто-то клянется именем Таш и сдержит клятву правды ради, это Мною он клялся, того не зная, и Я отвечу ему. Если же кто совершит жестокость именем Моим, и скажет «Аслан», он служит Таш, и Таш примет его дело. Ты понял, дитя?» И я сказал: «Господин, Ты знаешь, что я понял». И еще я сказал (ибо не мог лгать): «Я искал Таш все мои дни». «Возлюбленный, — сказал Славнейший, если бы твое желание было не ко Мне, ты не искал бы так долго и так искренне, ибо искренне ищущий — всегда находит».

Остановка с пледом

Много лет назад. Третий курс. Декабрь. В мягком кресле под пледом я заново, быть может впервые, открываю для себя Тургенева. Неторопливая образная речь которого заставляет забыть о суете и окунуться в красоту мира, природы и языка. Влюбляюсь в «Записки охотника», которые можно прочувствовать только читая медленно, не на ходу, иначе все описания проскользнешь, а важны именно они.
Какой чудной тренировкой на внимание могут стать эти рассказы сегодня для клипового сознания современного читателя — вот только хватит ли терпения и усидчивости…

Ах, как было хорошо на вольном воздухе, под ясным небом, где трепетали жаворонки, откуда сыпался серебряный бисер их звонких голосов! На крыльях своих они, наверно, унесли капли росы, и песни их казались орошенными росою

Услышали? Увидели перед глазами это свежее утро, напоенное блеском, светом, свежестью и звуками?
Тургенев! Если у вас вдруг выкроится полчаса в ежедневной суете, замрите с книжечкой в кресле и прочувствуйте неторопливое течение жизни, которого так не хватает нам сегодня.

Внутренность леса постепенно темнеет; алый свет вечерней зари медленно скользит по корням и стволам деревьев, поднимается всё выше и выше, переходит от нижних, почти еще голых, веток к неподвижным, засыпающим верхушкам… Вот и самые верхушки потускнели; румяное небо синеет. Лесной запах усиливается, слегка повеяло теплой сыростью; влетевший ветер около вас замирает. Птицы засыпают — не все вдруг — по породам: вот затихли зяблики, через несколько мгновений малиновки, за ними овсянки. В лесу всё темней да темней. Деревья сливаются в большие чернеющие массы; на синем небе робко выступают первые звездочки. Все птицы спят. Горихвостки, маленькие дятлы одни еще сонливо посвистывают… Вот и они умолкли. Еще раз прозвенел над вами звонкий голос пеночки; где-то печально прокричала иволга, соловей щелкнул в первый раз.

…а уж очень красивыми местами нам приходилось ехать. То были раздольные, пространные, поемные, травянистые луга, со множеством небольших лужаек, озёрец, ручейков, заводей, заросших по концам ивняком и лозами, прямо русские, русским людом любимые места, подобные тем, куда езживали богатыри наших древних былин стрелять белых лебедей и серых утиц. Желтоватой лентой вилась наезженная дорога, лошади бежали легко, и я не мог сомкнуть глаза — любовался! И всё это так мягко и стройно плыло мимо, под дружелюбной луной.

О Книге

Въ начáлѣ бѣ́ Слóво… (Ин I:1)

Открывая Книгу книг хочется начать не с описания, а с цитат. Любимых и родных, спорных и сложных, неслучайно ведь иудеи, услышав проповедь любви, отошли не вмещая…

Сé же éсть вóля послáв­шаго мя́, да вся́къ ви́дяй Сы́на и вѣ́руяй въ негó и́мать живóтъ вѣ́чный, и воскрешý егó áзъ въ послѣ́днiй дéнь (Ин VI: 40)

Никтóже мóжетъ прiити́ ко мнѣ́, áще не Отéцъ послáвый мя́ при­­влечéтъ егó, и áзъ воскрешý егó въ послѣ́днiй дéнь (Ин VI: 44)

Яды́й мою́ плóть и пiя́й мою́ крóвь и́мать живóтъ вѣ́чный, и áзъ воскрешý егó въ послѣ́днiй дéнь (Ин VI: 54)

Мнóзи ýбо слы́шав­ше от­ учени́къ егó, рѣ́ша: жестóко éсть слóво сié: [и] ктó мóжетъ егó послýшати? (Ин VI: 60)

Въ послѣ́днiй же дéнь вели́кiй прáздника стоя́ше Иисýсъ, и звá­ше, глагóля: áще ктó жáждетъ, да прiи́детъ ко мнѣ́ и пiéтъ (Ин VII: 37)

Я цитирую любимое Евангелие от Иоанна. Однажды открывши его для себя, я влюбилась не только в смысл, но и ритм, мелодику текста, его чудесную поэтичность… Когда меня просят перевести на русский, я вдруг спотыкаюсь: простите, что перевести? Разве здесь не русский текст? разве не входит каждое слово в сердце особенным смыслом? Перевожу и спотыкаюсь вновь: русский язык кажется таким бедным для заложенных смыслов. И думаю о том, как наполнен смыслами должен быть оригинал. А сколько еще всего вообще не смогли вместить человеческие слова?

Если хотите вспомнить, что Бог — любящий Отец, откройте это Евангелие. Оно пронизано светом и любовью в каждой строчке. Их не надо вычитывать между строк и догадываться — тебя просто подхватывает поток Любви и несет на своих крыльях.

Азъ свѣ́тъ въ мíръ прiидóхъ, да вся́къ вѣ́руяй въ мя́ во тмѣ́ не пребýдетъ: и áще ктó услы́шитъ глагóлы моя́ и не вѣ́руетъ, áзъ не суждý емý: не прiидóхъ бо, да суждý мíрови, но да спасý мíръ (Ин XII: 46)

Зáповѣдь нóвую даю́ вáмъ, да лю́бите дрýгъ дрýга: я́коже воз­люби́хъ вы́, да и вы́ лю́бите себé (Ин XIII: 34)

Въ домý Отцá мо­егó оби́тели мнóги сýть: áще ли же ни́, рéклъ бы́хъ вáмъ: идý уготóвати мѣ́сто вáмъ (Ин XIV: 2)

Ии éже áще чтó прóсите [от­ Отцá] во и́мя моé, тó сотворю́, да прослáвит­ся Отéцъ въ Сы́нѣ: [и] áще чесó прóсите во и́мя моé, áзъ сотворю́ (Ин XIV: 13-14)

Азъ éсмь лозá, вы́ [же] рóждiе: [и] и́же бýдетъ во мнѣ́, и áзъ въ нéмъ, тóй сотвори́тъ плóдъ мнóгъ, я́ко безъ менé не мóжете твори́ти ничесóже (Ин XV: 5)

Аще пребýдете во мнѣ́ и глагóлы мо­и́ въ вáсъ пребýдутъ, егóже áще хóщете, проси́те, и бýдетъ вáмъ (Ин XV: 7)

Аще зáповѣди моя́ соблюдéте, пребýдете въ любви́ мо­éй, я́коже áзъ зáповѣди Отцá мо­егó соблюдóхъ, и пребывáю въ егó любви́. Сiя́ глагóлахъ вáмъ, да рáдость моя́ въ вáсъ бýдетъ и рáдость вáша испóлнит­ся (Ин XV: 10-11)

Вы́ дрýзи мо­и́ естé, áще творитé, ели́ка áзъ заповѣ́даю вáмъ: не ктомý вáсъ глагóлю рабы́, я́ко рáбъ не вѣ́сть, чтó твори́тъ госпóдь егó: вáсъ же рекóхъ дрýги, я́ко вся́, я́же слы́шахъ от­ Отцá мо­егó, сказáхъ вáмъ (Ин XV: 14-15)

Мы чада и друзья Божии, мы любимы Творцом! Что еще нужно слышать и знать нам?