Эрик-Эмманюэль Шмитт

Со Шмиттом я познакомилась в далеких нулевых на сцене драмтеатра. Познакомилась и влюбилась с первого взгляда. «Загадочные вариации», или «Посвящение Еве». Спектакль, который я знала наизусть, а потом нашла текст, начала его читать и узнавать знакомые слова, радуясь, что спектакль от текста не отошел. Буквально пара фраз, а все остальное слово в слово по тексту. В ушах звучала музыка из фильма, которую я, конечно, тоже нашла, и слова.

Для меня он очень христианский писатель, хотя если смотреть поверхностно ни сюжета, ни чего-то еще о христианстве в нем нет, конечно. И все-таки он намного более христианский, чем эти лубочные, фольклорные местного пошиба, неизменно рассказывающие, как атеисты и прочие открывают для себя Бога, обязательно меняются, начинают читать молитвы, ходить в храм и тд. Только написано это все зачастую так, что рвать тянет (простите за мой французский). А Шмитт не такой. В его строчках виден Свет Христов. Даже когда сюжет очень и очень от Христа далек.

Оскар и розовая дама. Удивительное произведение, от которого кровь стынет в жилах. Читаешь и замираешь…

А потом я нашла всё, что могла найти и начала взахлеб читать, не в силах оторваться, как это иногда бывает, когда ты садишься вечером с книгой, встаешь ближе к утру с красными глазами, но переполненная радостью соединения с текстом. Потому что не читать их нельзя.
И вот недавно взялась перечитывать, окунаясь в атмосферу, пропитанную светом и любовью. Свет и любовь — то, что сквозит в его вещах, именно поэтому он для меня христианский писатель. Свет, которых захлестывает и льется со страниц.

– Какой прекрасный дождливый день.
Она спросила, чем же дождливый день может быть замечателен: он перечислил все оттенки неба, деревьев и крыш, которые они увидят во время прогулки, заговорил о неподвластной человеку мощи океана, что откроется им, о зонтике, под которым так здорово шагать, тесно прижавшись друг к другу, о радости, с которой они укроются здесь, чтобы выпить горячего чаю, об одежде, сохнущей около огня, о том, как они, предавшись сладкой истоме, займутся любовью, снова и снова, о том, как под одеялом они будут говорить по душам, словно дети, укрывшиеся в палатке посреди разбушевавшейся природы…
Одетта. Восемь историй о любви

Звуки концерта «Памяти ангела» взлетали над деревьями, чтобы слиться с небесной лазурью, тропической дымкой, птичьими трелями и невесомостью облаков. Аксель не исполнял музыку — он жил ею, создавал мелодию. Смены настроения, ускорения и замедления исходили от него и влекли за собой оркестр. Каждый миг под пальцами музыканта возникала песнь, выражающая его мысли. Скрипка превращалась в голос, томительный, срывающийся и вновь обретающий силу, протяжный.
Концерт «Памяти ангела»

Больница — это классное место, здесь полно взрослых, пребывающих в отличном настроении, говорят они довольно громко, здесь полно игрушек и розовых тетенек, которые просто жаждут поиграть с детьми, к тому же здесь всегда под рукой масса приятелей вроде Бекона, Эйнштейна или Попкорна, короче, больница — это кайф, если ты приятный больной.
Но я уже не приятный больной. После того как мне сделали пересадку костного мозга, я чувствую, что я им больше не приятен. Нынче утром, когда доктор Дюссельдорф осматривал меня, я, похоже, разочаровал его. Он, не говоря ни слова, глядел на меня так, будто я совершил какую-то ошибку. А ведь я старался во время операции — вел себя благоразумно, позволил усыпить себя, даже не стонал, хоть было больно, послушно принимал всякие лекарства. В иные дни мне хотелось просто наорать на него, сказать ему, что, может быть, это он, доктор Дюссельдорф, со своими угольными бровищами, профукал мою операцию. Но вид у него при этом такой несчастный, что брань застревает у меня в глотке. Чем более сдержанно этот доктор Дюссельдорф со своим огорченным взглядом ведет себя, тем более виноватым я себя чувствую. Я понял, что сделался скверным больным, больным, который мешает верить, что медицина — замечательная штука.
Оскар и розовая дама

Послушайте, мой маленький Ларсен-Ларден, я расскажу вам старую местную легенду. Эту сказку иногда рассказывают вполголоса северные рыбаки, починяя свои сети.
Были времена, когда земля щедро расточала людям счастье. Жизнь имела вкус апельсина, ключевой воды и отдыха в солнечный полдень. Люди пили, ели и спали, мужчины и женщины, разумеется, спаривались друг с другом, как только начинало чесаться между ног, и никаких проблем, супружеских пар не существовало, а было только спаривание, и не было законов, укрощающих низ живота, и было только наслаждение.
Но Рай так же скучен, как и счастье. Люди поняли, что вечно удовлетворенное желание даже однообразнее наступающей потом сонливости. И постоянные упражнения в наслаждении начали им надоедать.
Тогда они создали запреты.
Объявили некоторые связи недозволенными. И, как всадники в скачках с препятствиями, нашли что путь со множеством помех гораздо интереснее. Запрет позволил им ощутить сочный, но все же горький вкус преступленья закона.
Однако скучно все время взбираться на одни и те же горы.
И тогда люди решили изобрести нечто еще более трудное, чем порок — и они придумали невозможное, придумали любовь.
Загадочные вариации

Э.Л. Что есть разделенная любовь? Два сновидения, которые сладились случайно, счастливое недоразумение — конечно же, недоразумение совместное… И разве мы не можем говорить друг с другом через наши сны?
А.З. Сожалею. Мои сны иного пола чем ваши.
Э.Л. А я за эти десять лет понял как раз, что любовь пола не имеет.
Загадочные вариации

Апельсиновые святые

«Купи мне эту книгу,» — внезапно стучу на клавиатуре мужу. Впервые так уверенно, без объяснений, уточнения сроков… Потому что вдруг внутри родилось: мне нужна эта книга. Сейчас. Оригинал бумажного вида.

Сегодня книга лежит на моем столе, я нетерпеливо глотаю строчки, чувствуя медовый бальзам родных слов, растекающийся по жилам. Написано то и так, как мне сейчас это нужно прочитать. Момент, когда ты совпадаешь с автором и растворяешься в смыслах, стиле, мелодике…
Возможно, для кого-то эти строчки тоже найдут живой отклик внутри:

Благословляющий взгляд и сердце следует воспитывать. Это своего рода духовное упражнение, когда каждое утро я начинаю с благословения и славословия, обнимаю и целую Бога и мир через молитву и благодарение. В этом нет ничего уникального. Ведь мы — дети Божии, и, вставая и ложась спать, так естественно детям обнять своих родителей, братьев и сестер, и все наши обиды и огорчения — внутри одной семьи, и мы как-нибудь разберемся, Папка всех помирит

Живет в нас, маленьких людях, большое желание взобраться к Папке на колени, обнять Его, и чтобы Он больше никуда нас не отпускал

И мы, верующие, временами завидуем неверующим или просто людям религиозным. Им проще. Понятнее. Они не встретили Его — Лишающего покоя, отдыха и сна. Подлинного Утешителя. Настоящего Отца. Бескорыстного Наставника, который искал «не нашего, а нас», и нашел, и, как пугливую овцу-потеряшку, положил на плечи Свои, «посадил Себе на шею», спас от себя самих

Жить — это откликаться на голос Бога

Портер, Вольтер, Андерсен

Уже набросав текст, я вспомнила, что тема эта не нова.
Но речь о «Поллианне». Нашумевшей «Поллианне», которую цитируют, рекомендуют в качестве книги и фильма, в общем, о радующейся девочке…
Написано приторно и слащаво, финал прогнозируется на 99,9%, а потому разочаровывает навязчивостью и предсказуемостью.
А впрочем, если уйти от банальной формы, смысл неплох, есть чему поучиться, уверена, что кому-то книжка поможет посмотреть на свою жизнь под другим углом.
И все же мне не хватило сюжетности, непредсказуемых поворотов, изюма…
Пожалуй, одна из немногих зацепивших фраз — вот эта —

Ты хочешь сказать, что мир здесь (в лесу — В.Б.) сузился. Просто здесь все такое реальное и подлинное, что мы все стали самими собой. Не тем, что думает про нас мир, считая, что мы богатые или бедные, великие или убогие, а просто теми, что мы есть.

На ней и завершу.

О ежике

Иногда детские тексты должны читаться взрослыми. Иногда только став взрослым, ты способен понять глубину открывающихся смыслов, прочувствовать ритм и мелодику, гамму чувств, в общем, по-настоящему, прочитать текст, прикоснувшись к частичке автора.
Серей Козлов стал для меня открытием, недетской глубиной, ироничной оттеночностью. В общем, стал. Пронизанный светом, любовью и вниманием к миру.
Делюсь:

Солнечные зайцы водили в траве хоровод, в ветвях пели птицы, а Ёжик смотрел во все глаза и слушал

«Пи-пи-пи- пи..» — вылетело из-под смычка. И Ёжик стал придумывать мелодию.
«Надо придумать такую, — думал он, — чтобы шумела сосна, падали шишки и дул ветер. Потом, чтобы ветер стих, а одна шишка долго- долго качалась, а потом, наконец, шлепнулась — хлоп! И тут должны запищать комары, и наступит вечер»

Тридцать комариков выбежали на поляну и заиграли на своих писклявых скрипках.
Из-за туч вышла луна и, улыбаясь, поплыла по небу.
«Ммм-у!..» — вздохнула корова за рекой. Залаяла собака, и сорок лунных зайцев побежали по дорожке.
Над рекой поднялся туман, и грустная белая лошадь утонула в нем по грудь, и теперь казалось — большая белая утка плывет в тумане и, отфыркиваясь, опускает в него голову.
Ёжик сидел на горке под сосной и смотрел на освещенную лунным светом долину, затопленную туманом.
Красиво было так, что он время от времени вздрагивал: не снится ли ему все это?
А комарики не уставали играть на своих скрипочках, лунные зайцы плясали, а собака выла.
«Расскажу — не поверят!» — подумал Ёжик, и стал смотреть еще внимательнее, чтобы запомнить до последней травинки всю красоту

«Неужели все так быстро кончается? — подумал Ослик. — Неужели кончится лето умрет Медвежонок и наступит зима? Почему это не может быть вечно: я, лето и Медвежонок?
Лето умрет раньше всех, лето уже умирает. Лето во что-то верит. поэтому умирает так смело. Лету нисколько себя не жаль — оно что-то знает. Оно знает что оно будет снова! Оно умрет совсем ненадолго, а потом снова родится. И снова умрет… Оно привыкло. Хорошо, если бы я привык умирать и рождаться. Как это грустно и как весело!..»

Об одном стихотворении

Есть тексты, которыми хочется делиться. Которые по глубинам души режут тупым ножом, заставляя задуматься.
Есть тексты, которые хотелось бы написать, но они уже созданы другими…

А я говорил: бросай филфак, поехали на Аляску.
Заведём у юрты двенадцать собак, в полозья врежем коляску.
Будем встречать ледяной рассвет консервами из Канады,
Будем разглядывать волчий след, одеваясь в овечьи латы.
Какая теория прозы, ты что? А там океан и горы.
Там ветер смешался с водой и мечтой, порвав скалистые шторы.
Большая медведица ловит в воде звёздную жирную рыбу.
Там дорога из «где-то» ведёт в «нигде», минуя посёлок «либо».
Я точно тебе говорю: бросай. Ты видишь? Сегодня лето!
А ты собираешься что-то писать, учишь свои билеты,
И время на кофе и туалет, да кошку в комочке меха.
А нужен всего-то один билет, чтобы уйти, уехать.
Там будут живые: Ахматова, Блок — в виде цветных водопадов.
А по выходным там гуляет Бог. Любит, до полураспада.
Там всё, что ты даже не сможешь прочесть, можно потрогать руками.
Но вот ты заводишь будильник на шесть, говоришь, что завтра экзамен.
А я повторяю: поедем со мной к Луне цвета спелой клюквы.
Хватит глотать, разбавляя слюной, чужие смыслы и буквы.
Поедем. Там тихо стучат топоры, бурлит золотая тина.
Там валят деревья в реки бобры, отстраивая плотины.
Засыпаешь. И книги твои храпят с чистых беспыльных полок.
Засыпаешь. Висит Иисус распят, поскольку тоже филолог.
Выхожу от тебя и российский флаг закрывает собой звезду.
Через время я нагружу собак и огней тебе привезу!
Чтобы было чем жечь а-четыре, а-три, и тетрадки и книжный шкаф.
Привезу медведицу: вот, посмотри. Не понравится — спрячу в рукав.
Я оставлю юрту с дубовым столом Экзюпери-пилоту.
Но, наверное, ты получишь диплом и устроишься на работу.
Что толку: творил, шевелил, бубнил, боролся с душой и с тушей?
И всё говорил, говорил, говорил, и требовал: слушай, слушай!
А, может, не нужно собак и юрт, не нужен рассветный мак…
Послушай, чего там вообще сдают?
Хочу поступить на филфак.
© Андрей Гоголев.

Любящий Бога филолог. Однажды я пришла на филфак. Однажды поняла, что называться «любящим слово» и быть вне Христа, невозможно.

Книжными параллелями

Бывают книги, которые важно открыть вовремя. Вот если бы Нарния попалась мне в ранней юности, я бы прочитала ее как добрую сказку. Но моим рукам она досталась в тот момент, когда можно было за сказкой видеть Евангелие с параллелями и цитатами, читать строки и между строк, считывать разные уровни смысла и окунаться в лучи Божественной Любви.

В какой момент я говорю книге «да»? Когда, нет, если, она ведет к Свету.

Я понимаю, что есть разные авторы, стили, идеи, направления, формы. Но я уперто продолжаю искать Свет, Любовь, катарсис в том, что попадается мне в руки, уши, глаза.
Очень люблю нарнийский финал. На самом деле, всякий раз, когда меня спрашивают о вере, начинаю рассказывать про него. Почему-то кажется, что Христос такой. Не лубочный судья в парике, а родной человек, готовый тебя принять целиком — ты только откликнись.
Несколько цитат, которыми хочу поделиться:
P.S. и, если читали в детстве, откройте еще раз.

Вы не воззвали бы ко мне, если бы я не воззвал к вам

— Во всяком случае, здесь нет Обманщика. Мы никому не позволим обманывать нас. Гномы для гномов.
— Вот видите, — промолвил Аслан, — они не позволяют нам помочь им. Они выбрали хитрость вместо веры. Их тюрьма внутри них, и потому они в тюрьме. Они так боятся быть обманутыми, что не могут выйти из нее.

Я шел мимо трав и цветов, среди благородных и усладительных деревьев, и вот, в узком месте, между двумя камнями, встретился мне Великий Лев. Скорость Его была как у гепарда, а размеры — как у слона, шерсть — как чистое золото, а глаза сияли, как золото, которое льется в горне, и был Он ужасней, чем пламенеющая гора Лагора, и красота Его превосходила все в этом мире настолько, насколько роза в цвету превосходит пыль пустыни. Я упал к Его ногам и подумал: «Уверен, что настал мой смертный час, ибо достойный всякого поклонения Лев знает, что я все дни моей жизни служил Таш, а не Ему. Но лучше увидеть Льва и умереть, чем быть Тисроком в этом мире, и жить, и не видеть Его». Но Славнейший наклонил свою золотистую голову, коснулся моего лба языком и сказал: «Добро пожаловать, сын». Я произнес: «Увы, Господин, я не сын Твой, я слуга Таш». Но Он ответил: «Дитя, все, что ты отдавал Таш, ты отдавал Мне». А потом, ибо я страстно желал мудрости и понимания, я пересилил свой страх и спросил Славнейшего: «Господин, разве правду сказал Обезьян, что Таш и Ты — это одно и то же?» И Лев зарычал в ответ так, что земля сотряслась (но гнев Его был не против меня), и сказал: «Это ложь. Не потому, что она и Я это одно, но потому, что мы — противоположное. Я беру себе то, что ты отдавал ей, ибо Я и она настолько различны, что служение Мне не может быть отвратительным, а служение ей — отвратительно всегда. Если кто-то клянется именем Таш и сдержит клятву правды ради, это Мною он клялся, того не зная, и Я отвечу ему. Если же кто совершит жестокость именем Моим, и скажет «Аслан», он служит Таш, и Таш примет его дело. Ты понял, дитя?» И я сказал: «Господин, Ты знаешь, что я понял». И еще я сказал (ибо не мог лгать): «Я искал Таш все мои дни». «Возлюбленный, — сказал Славнейший, если бы твое желание было не ко Мне, ты не искал бы так долго и так искренне, ибо искренне ищущий — всегда находит».

Остановка с пледом

Много лет назад. Третий курс. Декабрь. В мягком кресле под пледом я заново, быть может впервые, открываю для себя Тургенева. Неторопливая образная речь которого заставляет забыть о суете и окунуться в красоту мира, природы и языка. Влюбляюсь в «Записки охотника», которые можно прочувствовать только читая медленно, не на ходу, иначе все описания проскользнешь, а важны именно они.
Какой чудной тренировкой на внимание могут стать эти рассказы сегодня для клипового сознания современного читателя — вот только хватит ли терпения и усидчивости…

Ах, как было хорошо на вольном воздухе, под ясным небом, где трепетали жаворонки, откуда сыпался серебряный бисер их звонких голосов! На крыльях своих они, наверно, унесли капли росы, и песни их казались орошенными росою

Услышали? Увидели перед глазами это свежее утро, напоенное блеском, светом, свежестью и звуками?
Тургенев! Если у вас вдруг выкроится полчаса в ежедневной суете, замрите с книжечкой в кресле и прочувствуйте неторопливое течение жизни, которого так не хватает нам сегодня.

Внутренность леса постепенно темнеет; алый свет вечерней зари медленно скользит по корням и стволам деревьев, поднимается всё выше и выше, переходит от нижних, почти еще голых, веток к неподвижным, засыпающим верхушкам… Вот и самые верхушки потускнели; румяное небо синеет. Лесной запах усиливается, слегка повеяло теплой сыростью; влетевший ветер около вас замирает. Птицы засыпают — не все вдруг — по породам: вот затихли зяблики, через несколько мгновений малиновки, за ними овсянки. В лесу всё темней да темней. Деревья сливаются в большие чернеющие массы; на синем небе робко выступают первые звездочки. Все птицы спят. Горихвостки, маленькие дятлы одни еще сонливо посвистывают… Вот и они умолкли. Еще раз прозвенел над вами звонкий голос пеночки; где-то печально прокричала иволга, соловей щелкнул в первый раз.

…а уж очень красивыми местами нам приходилось ехать. То были раздольные, пространные, поемные, травянистые луга, со множеством небольших лужаек, озёрец, ручейков, заводей, заросших по концам ивняком и лозами, прямо русские, русским людом любимые места, подобные тем, куда езживали богатыри наших древних былин стрелять белых лебедей и серых утиц. Желтоватой лентой вилась наезженная дорога, лошади бежали легко, и я не мог сомкнуть глаза — любовался! И всё это так мягко и стройно плыло мимо, под дружелюбной луной.

О Книге

Въ начáлѣ бѣ́ Слóво… (Ин I:1)

Открывая Книгу книг хочется начать не с описания, а с цитат. Любимых и родных, спорных и сложных, неслучайно ведь иудеи, услышав проповедь любви, отошли не вмещая…

Сé же éсть вóля послáв­шаго мя́, да вся́къ ви́дяй Сы́на и вѣ́руяй въ негó и́мать живóтъ вѣ́чный, и воскрешý егó áзъ въ послѣ́днiй дéнь (Ин VI: 40)

Никтóже мóжетъ прiити́ ко мнѣ́, áще не Отéцъ послáвый мя́ при­­влечéтъ егó, и áзъ воскрешý егó въ послѣ́днiй дéнь (Ин VI: 44)

Яды́й мою́ плóть и пiя́й мою́ крóвь и́мать живóтъ вѣ́чный, и áзъ воскрешý егó въ послѣ́днiй дéнь (Ин VI: 54)

Мнóзи ýбо слы́шав­ше от­ учени́къ егó, рѣ́ша: жестóко éсть слóво сié: [и] ктó мóжетъ егó послýшати? (Ин VI: 60)

Въ послѣ́днiй же дéнь вели́кiй прáздника стоя́ше Иисýсъ, и звá­ше, глагóля: áще ктó жáждетъ, да прiи́детъ ко мнѣ́ и пiéтъ (Ин VII: 37)

Я цитирую любимое Евангелие от Иоанна. Однажды открывши его для себя, я влюбилась не только в смысл, но и ритм, мелодику текста, его чудесную поэтичность… Когда меня просят перевести на русский, я вдруг спотыкаюсь: простите, что перевести? Разве здесь не русский текст? разве не входит каждое слово в сердце особенным смыслом? Перевожу и спотыкаюсь вновь: русский язык кажется таким бедным для заложенных смыслов. И думаю о том, как наполнен смыслами должен быть оригинал. А сколько еще всего вообще не смогли вместить человеческие слова?

Если хотите вспомнить, что Бог — любящий Отец, откройте это Евангелие. Оно пронизано светом и любовью в каждой строчке. Их не надо вычитывать между строк и догадываться — тебя просто подхватывает поток Любви и несет на своих крыльях.

Азъ свѣ́тъ въ мíръ прiидóхъ, да вся́къ вѣ́руяй въ мя́ во тмѣ́ не пребýдетъ: и áще ктó услы́шитъ глагóлы моя́ и не вѣ́руетъ, áзъ не суждý емý: не прiидóхъ бо, да суждý мíрови, но да спасý мíръ (Ин XII: 46)

Зáповѣдь нóвую даю́ вáмъ, да лю́бите дрýгъ дрýга: я́коже воз­люби́хъ вы́, да и вы́ лю́бите себé (Ин XIII: 34)

Въ домý Отцá мо­егó оби́тели мнóги сýть: áще ли же ни́, рéклъ бы́хъ вáмъ: идý уготóвати мѣ́сто вáмъ (Ин XIV: 2)

Ии éже áще чтó прóсите [от­ Отцá] во и́мя моé, тó сотворю́, да прослáвит­ся Отéцъ въ Сы́нѣ: [и] áще чесó прóсите во и́мя моé, áзъ сотворю́ (Ин XIV: 13-14)

Азъ éсмь лозá, вы́ [же] рóждiе: [и] и́же бýдетъ во мнѣ́, и áзъ въ нéмъ, тóй сотвори́тъ плóдъ мнóгъ, я́ко безъ менé не мóжете твори́ти ничесóже (Ин XV: 5)

Аще пребýдете во мнѣ́ и глагóлы мо­и́ въ вáсъ пребýдутъ, егóже áще хóщете, проси́те, и бýдетъ вáмъ (Ин XV: 7)

Аще зáповѣди моя́ соблюдéте, пребýдете въ любви́ мо­éй, я́коже áзъ зáповѣди Отцá мо­егó соблюдóхъ, и пребывáю въ егó любви́. Сiя́ глагóлахъ вáмъ, да рáдость моя́ въ вáсъ бýдетъ и рáдость вáша испóлнит­ся (Ин XV: 10-11)

Вы́ дрýзи мо­и́ естé, áще творитé, ели́ка áзъ заповѣ́даю вáмъ: не ктомý вáсъ глагóлю рабы́, я́ко рáбъ не вѣ́сть, чтó твори́тъ госпóдь егó: вáсъ же рекóхъ дрýги, я́ко вся́, я́же слы́шахъ от­ Отцá мо­егó, сказáхъ вáмъ (Ин XV: 14-15)

Мы чада и друзья Божии, мы любимы Творцом! Что еще нужно слышать и знать нам?

Мартин Иден

06%d0%bb%d0%be%d0%bd%d0%b4%d0%be%d0%bd_%d0%bc%d0%b0%d1%80%d1%82%d0%b8%d0%bd-%d0%b8%d0%b4%d0%b5%d0%bd11-2Сворачиваюсь в огромном кресле, укрываюсь пушистым пледом, включаю лампу с мягким теплым светом под абажуром…
Я сижу напротив тебя и рассказываю об очень личной книге, написанной с меня.

Я познакомилась с ней в далекой юности и вот вновь решила перечитать, чтобы почувствовать ее мощь. Герои, выдержка которых зашкаливает, от которой хочется встать и сворачивать горы. Идти и покорять.
Кто ты, путешественник по новому миру, проглатывающий знания, идущий сквозь бури? Почему так близок ты моему сердцу? Не повинуясь ли твоей силе, я тоже делаю нереальное?

Мартин Иден. Все мы ее читали, знаем сюжет, восхищаемся или спорим, перечитываем или закрываем навсегда…
О чем книга? О силе моряка или тщетности бытия? О том, что огромному миру плевать на человека?

О чем она для меня? Не знаю. В каждой строчке я читаю себя, свое восприятие мира, свою упертость, свои мечты, стремления…
Просто цитаты. Те, которые заставляют биться сердце быстрее, а, впрочем, их слишком много, оставлю здесь лишь малую часть…

Он словно превратился в эолову арфу. То, что он пережил и изведал на своем веку, было струнами, а музыка – ветром, который колебал эти струны, и они вибрировали, порождая воспоминания и мечты. Он не просто чувствовал. Каждое ощущение принимало у него форму и окраску и претворялось в образы каким – то чудесным и таинственным путем. Он уносился в огромный, жаркий, прекрасный мир, совершал великие подвиги, добиваясь ее

Незаметно к Мартину вернулось его убеждение в том, что мир прекрасен. Он даже стал казаться ему еще прекраснее. В течение долгих недель это был темный и унылый мир; но теперь, когда все долги были выплачены, в кармане еще звенели три доллара, а в сердце крепла вера в успех, солнце снова показалось Мартину ярким и жгучим, и даже ливень, хлынувший внезапно, вызвал у него только веселую улыбку. Во время своей голодовки Мартин все время думал о тысячах голодных, разбросанных по всему миру; но теперь, когда он был сыт, мысль о них уже не тревожила его; теперь, полный своей любовью, он стал думать о бесчисленных влюбленных, живущих на земле…

Вы и теперь меня не понимаете. Вы придаете моим словам совсем не тот смысл, который я в них вкладываю. Для вас все, что я говорю,- чистая фантазия. А для меня это настоящая реальность