Амазонка северных морей

Готовь свой лук. Амуром сбривая стрелы.
Сегодня ты Амазонка северных морей.
Твое имя мужество. Твой стиль — полет. Ты рождена завоевывать мир. Глаза твои мечут стрелы. Губы растворяют в поцелуях. Ты прожигаешь вместо милости. Ты любишь до костей. Ты бросаешь без остатка. На твоих губах привкус крови. Твои руки умеют обнимать и вить канаты. Твои ноги быстрее серны.
Ты чадо леса, пришедшее в каменные джунгли.
Имя тебе кремень. Ты рвешь на части. Ты вынимаешь плоть из душ. Ты стрела, выпущенная в собственное сердце. Ты живешь минутами. Умираешь годами. Ты сила и брение. Ты часть и целое. Ты дитя юга, заброшенное на север.
Ты хочешь домой и боишься Отца. Ты делаешь вопреки и жаждешь прощения.
Ты ищешь.
Ждешь.
Любишь.

Осколки несуществующих жизней

Париж. Маленькое кафе с крошечными круглыми столиками на улице. Длинный клетчатый шарф и стук каблуков по мостовой. Не жарко и пасмурно. Но атмосферно. Где-то рядом творят художники и поэты. Рядом, но ты часть их…

Америка. Или Канада. Северный континент, пропитанный ароматом воздуха и свободы. Водопадов и золота. Каньонов, гор, лесов, бескрайности. Ветер в лицо. Галоп. Пришпоривать. Замирать. И дальше. Пока не выдохнемся оба. А там. Упасть на траву, залитую солнцем и благодарить Творца…

Первый бал. Наташа Ростова нервно курит в углу. Вальс. Менуэт. Что там еще? Глазки в пол и расстрелять. Рука только в перчатке. Плечо оголено без крайностей. Раз-два-три, раз-два-три…

А море такое теплое и свое. Слева утес, справа бескрай. Дышать. А потом в маленький автомобильчик и рваться в горы. Чтобы вечером, за ноутом с ароматным шоколадом в чашке, писать и рисовать, делиться фотографиями и впечатлениями, постигая какой-то свой дзен европейского толка…

Островки, осколки несуществующих жизней. Первых трех не было. Не пора ли случить четвертую…

Камни спины

Февраль. Волшебные пальцы разминают камни, превращая кричащую спину в осколки битых костей. Кости останавливают время и сыпятся цветным дождем, унося за собой тяжелые маски с лица и дробя мысли на междометия. Междометия выскальзывают и язык превращается в дописьменную жестовость, вслед за которой уже спешит звериный рык и окончательное освобождение от камней, но это в другой жизни. А пока камни встают остриями внутри и кажется, будто спина — застывшее во время шторма море, льдины которого поселились под кожей и норовят не растаять, ибо тепла там нет и не было, но прорасти причудливыми ледяными узорами наружу. А впрочем, камни изглаживаются. Льды тают. И сквозь трещины и щели тщатся прорасти зелёные ростки, лишенные масок, истерик и лени, напоеннные энергией жизни и безумным желанием жить, растрескивающим все неживое, чтобы жить самим…

Заметки одного попугая

День первый
Аааа! Куда меня несут?

День второй
Их две. Маленькая и большая. Маленькая ко мне постоянно и громко лезет. А большая боится. Но кормит.

День третий
Большая главная. Иногда маленькая ее слушается. И еще она кормит. И зачем-то вытряхивает все из клетки. Каждый день. Какой ужас.

День сорок седьмой
Маленькая все еще хочет научить меня разговаривать. Каждый день повторяет одни и те же слова. И любопытничает безумно.

День девяностый
Сколько можно меня мыть? Я не люблю тропический душ. Я родился у вас, в России, среди снега и холода! Я не хочу тропики!

День девяносто первый
Большая села рядом и что-то рассказывает. Уже три часа говорит. Ещё одно слово и я взорвусь, нет, отвечу ей. Аааа!

День сто пятидесятый
А она ничего. Милый собеседник. Да и душ тоже. В конце концов мои прапредки жили в тропиках

День двухсотый
Маленькая тоже ничего. Сидим болтаем. Она рассказывает про весну. Я про тропики. И хрен с душем. Давайте еще.

Письмо из будущего

Здравствуй, родная!

Я бы, конечно, не стала тебе писать, если бы ты начала делать, перестала бояться собственной тени и начала. Но иногда, видимо, нужен пинок из будущего. Или просто пинок. Лови.
Все будет. Все, о чем ты боялась мечтать, есть. Любимая яркая работа, безвозрастное тело, любимый мужчина рядом.
Я просыпаюсь от пения птиц, за моим окном гора со снежной вершиной, а вокруг лес, прозрачный воздух, тишина и счастье в каждом глотке воздуха.

Счастье — это то, что струится и окутывает. Его нужно найти в себе как источник, который можно нести. И потом он будет твоим, изливающимся вокруг на всех. Это как у Серафима Саровского, только на возможном для нас уровне. Ты становишься цельной и живой и тогда оживает все вокруг.

Знаешь, что такое гармония? Это мелодия души, сливающаяся с воздухом, становящаяся частью твоего дыхания.
Я больше не играю. Не кажусь. Не мечтаю. Я живу. Каждой клеточкой своего я. Ценю мгновения, которых тысячи, и каждое из которых прекрасно. Я люблю себя и поэтому наконец могу любить окружающих. Я не буду тебе рассказывать, как это получилось. Ты просто знай. Сбывается всё. Думай, о чем ты думаешь. И… до встречи!

Новогодье

С пеплом смешать шампанское и немедленно выпить, как велит нам языческая будущность. Если загадать не по чину, так лучше и не загадывать. А еще платье в тон года, иначе…
Лина сидела за столом, судорожно записывая, что нужно успеть до нового года и в саму ночь, и непременно под бой курантов.
Ее, по фен-шую выстриженные, ноготки яростно ломали нервный карандаш, а мысли лихорадились словно не ее. Шутка ли. Раз в год можно. Вот в прошлом стояла на обеих ногах, а надо-то было на одной! Вот и не сбылось. Ну ничего, в этом точно сбудется. Сколько сайтов перелопачено, записано, изучено. Теперь точно. Глаза сверлились желанием обладать…

Какой новый год? Вы что, да это ж бесовщина чистой воды. Вот вам бы к батюшке съездить, тааакой уж благодатный. Он вам и отчитку проведет и грехи оптом отпустит. Ехать, правда, далековато, но благодааати… Баба Нюра закатывает глаза и блаженно стоит, отвлекаясь лишь поминутно, чтобы одернуть кого-нибудь еще из заходящих в эти суетные дни в храм. Ее белый платок сверкает, в глазах огонь яростного фаната, а язык мечет стрелы в безблагодатную массу…

Мама, а дед мороз придет? Конечно, малыш. А он настоящий? Конечно, малыш. А можно я с ним познакомлюсь? Умоляющие глаза около пушистой елки ждут ответа. Да, да малыш. Сейчас только елку нарядим, подай мне, пожалуйста, синий шарик…

За секунду до смерти

Он посмотрел наверх и внезапно увидел ее. Она смотрела без ненависти, но так, что он сразу понял. Это она. Она положила отраву. Она причина его близкой смерти. Из-за нее он больше не услышит пения птиц по утрам. Он вздрогнул от этого пронзительного взгляда, который, казалось, щупал его еще упругое тело, скользил по ногам, изучал и молчал так выразительно, что ему стало совсем не по себе. Заговорить он не смел, да и зачем, она все равно не поймет. Оставалось молча двигаться дальше, глядя на мир в последний раз.

Таракан опустил голову и побежал вперед. Жить оставалось считанные минуты…

Просто Он — Отец

— Можно, папа? — озорная мальчишеская голова просунулась в щель кабинета.
Кивок. И девушка скользнула в дверь.
Оторванный от дел, он мягко и внимательно ждал:
— Опять что-то натворила?

В вопросе не было укора, лишь легкая грусть в глазах.
— Ну, не то, чтобы…
Он молча кивнул в сторону большого экрана, на котором было все, включая мысли до, после, и во время.
— Ну да… Сердишься?
— Люблю тебя. Всегда. Слышишь?

За громкими всхлипываниями прошелестело «прости». И девушка-мальчик выскользнула в большой мир.

Защищать своего ребенка

Я учусь защищать своего ребенка. В нашей культуре это непростое занятие. Все норовят ткнуть тебя и твое чадо. Да и ты зачастую огрызаешься на отпрыска, окунаясь в чувство вины и навязанные идеалы.

Но я учусь. Резко вскидывать голову на бабушек и дедушек, внезапно замедляющих шаг и объясняющих дочери, что плакать некрасиво и нельзя так себя вести. Да-да, я согласна, что орать в три глотки на улице не слишком хорошо, но! это наше с дочерью дело. Начать истерику и выбраться из нее, идти по лужам, и без шапки, и с мороженым, или кутаться дома.

Я учусь слушать педагогов и фильтровать, не набрасываясь на чаду и не краснея от ее поступков. Слушать и знать, что я на ее стороне. Всегда. Наверное.

Мама, давай обниматься! И вырываешься из своих пространств, чтобы уткнуться в это родное существо. Обнимаешь, роняешь, носишь на руках, подбрасываешь… Кому из нас двоих это нужно больше? Ей ли? Или это для меня единение, которое хочется пронести сквозь годы?

А пока я учусь. Защищать. Быть на стороне своего ребенка. Пепелить взглядом всех, кто готов поставить для нее под сомнение безусловность моей любви. Кто смеет влезать в наши с ней отношения и учить правильной жизни. Мы неправильны. Обе. И этот симбиоз неправильности рождает единство духа. Которого нет в этих правильно взращенных семьях. Ну или почти нет. И будет ли у нас — не знаю.

Рушащийся мир

Самое страшное в рушащемся мире — сказать, что все нормально. Обмануть себя и продолжить жить как раньше. Опустить руки. Раз и навсегда. Потому что разрушение — норма, значит остальное вообще не играет никакой роли. Если даже это меня не сдвигает с места. Если проще приспособиться к условиям рухнувшего бытия, чем сделать шаг к созиданию нового, либо к выходу из зоны разрушения. Только не превращать зону разрушения в зону комфорта. Это конец. Развития, надежд. Деградация. Это сложенные руки. Это «я больше никуда не хочу». Это смерть. Обстоятельства даны для движения. Для жизни. Для выбора в конце концов. И преступно выбирать не-жизнь, только потому, что это проще.