Я не люблю провинцию

Пыльные улочки в ямах, абсолютно барьерная среда и минимум развлечений. В десять вечера порядочные граждане ставят телефон в режим сна, приглушают музыку, пьют вечерний чай и отправляются спать. Небольшая прослойка лакшери-людей тусует до утра по персональным недешевым тусовкам, а назавтра всё повторяется.

Я люблю провинцию. Раз в год. Когда оказываюсь в столице. Той самой, где все бурлит 24/7, где пробки из людей на улицах. Где лица безжизненны и бесчувственны. Где пелена невидимого свинца прижимает душу к земле и где хочется воздуха, но его нет.

В этот момент я люблю свой родной пыльный город, где на улицах есть трава. Где люди не клиентоориентированны, но человечны временами. Где поют птицы и есть Волга, которую не заковали в камень и с которой можно обняться.

Я не люблю провинцию. Я люблю воздух. И ширь.

Такие дни

Приходят люди и говорят, что я нужна.

Что лучики моих глаз — действительно лучики и мне не казалось.
Приходят люди и обнимают. Своим теплом и… благодарностью.
Приходят люди и я спрашиваю у них: кто вы и почему пришли — а они говорят: мы увидели тепло и захотели тоже делиться.
Люди. Удивительные люди вокруг.

Они приходят, когда я сворачиваюсь комочком. Когда мир кажется пустым и колючим. Когда тепло и свет кажутся величайшей иллюзией. И тогда Господь посылает встречи. И говорит, не плачь. Или плачь. Но помни, что я рядом.
Приходят люди и я плачу. Потому что столькое не вмещается. И сердце не успевает откликаться и благодарить, обнимать и делиться.

Приходят люди, а я вспоминаю про Мишку-Макосейку из детской сказки:
«- Я такой, — сказал он со вздохом. — Такой, и ничего уж с этим не поделаешь.
— Какой? — переспросил Ивушкин.
— Я все могу делать. Я все очень даже хорошо могу делать. Но только меня надо хвалить. У меня все из лап валится, когда меня не хвалят. — И Макосейка опять вздохнул. — А когда меня хвалят, у меня душа веселеет, и тогда я сею веселый мак. И все мне хорошо удается.»

Приходят люди…

Дни исчезнувших золотых середин

Великий пост. Про него не слышал только ленивый, да и то вряд ли. Из года в год пространство заполняется рассуждениями о еде. Можно. Нельзя. Пока не спросил, было можно. К еде примешивается еще 100500 запретов, о которых кричат на каждом углу независимо от вероисповедания. Опошляя сути. Частностями подменяя что-то главное.

И ты решаешь: хорошо, в этом году я оставлю тему еды за скобками своего существа. Буду идти к себе, устремляться к Пасхе… Решаешь. И оказывается, что не можешь. Нет, не о еде говорить не можешь. Не можешь идти. Вместо гармонии предыдущих дней, где верх и низ были на своих местах, ты окунаешься в пространство, где все перемешано. То, что неделю назад было белым, становится если не черным, то точно не убеленным.

Смотришь в себя и не узнаешь. Этот человек, с обглоданной душой, выпрыгнувший из привычного течения времени, это ты ли?

Ты кричишь. Кричишь от боли встречи с собой, с тем, кто уверяет, что он — это ты.
Ты кричишь в текстах. Окаянная душа вдруг из обнимающего огонька становится окаянной лежащей в пепле.
Ты кричишь. Потому что все еще хочешь домой. Но дом почему-то стал дальше на миллиарды шагов.
Ты кричишь.

По утерянной гармонии и радости, по золотым серединам и спокойному течению жизни в настоящем времени. Ты выбрасываешься из ритма или ритм из тебя. Час за часом длятся утренние службы. Словно канат медленно натягивается на катушку, вновь и вновь по кругу повторяя одни и те же слова. И ты забываешь, какой сегодня день, год, век…

И вот это все точно не зависит от еды. Потому что пространство поста окутывает независимо от того, что ты ешь.
Ты просто не можешь оказаться вне. Потому что постящиеся и непостящиеся однажды вместе внидут в радость.

Части одной вселенной

Мы просто части одной вселенной.
Твои чувства — часть моих. Я ощущаю колебание воздуха, рожденное твоими мыслями.

Это не пламенная речь, обращенная к любимому. Это ощущение от встреч с людьми. С каждым, приходящим в мою жизнь. Мы соединяемся на мгновение, становимся частями друг друга, чтобы точно и навсегда узнать: где-то там мы все едины. Переплетены и запараллелены.

А у тебя бывает? Период в жизни, когда вокруг собираются люди с такими же вопросами, как у тебя? Бывает, что отвечая им, ты отвечаешь себе? Что слушая их, узнаешь себя и свое? Смотришь в глубину и ужасаешься параллелям и сходству?

Мы части одной вселенной. Мы задаем ей вопросы и она отвечает людьми, брошенными на нашу дорогу. Мы просим помощи и встречаем людей, которым должны помочь. Падаем без сил и получаем поддерживающие руки.

Мы части одной вселенной. Бережно несущей на руках. Учащей ходить и видеть.

А у тебя бывает?

На гребне.

Ты боишься.

Я тоже боюсь. Это вам не химические опыты с игрушечными ранами. Это самые настоящие, только очень глубоко.

Протянуть чувства и поверить в их реальность. Это страшно. Потому что в который раз.

Мы не верим словам. Я не верю словам. Я не слышу слов. Затыкаю уши и убегаю. Слова — это же навсегда. А навсегда уже было. И оказалось ненастоящим.

Я не верю прикосновениям. Не врет ли тело? А вдруг?
Я не верю сердцу. Не верю тебе…

Наверное, не поверю даже когда проживу с тобой всю жизнь. Каждый день радуясь тебе и думая, что это может быть неправдой.
Я пока не знаю, как с этим быть.

Просто боюсь. Тоже боюсь…

Разговоры за оградой

Омеждометить бытие.

— Весной так хочется не возвращаться. Двигаться менуэтом
Только куда.

— Весной покой надоедает до отвращения. Хочется крыльев и воздуха глотками. Ты вот можешь. Раскинуть руки и над всеми оградами без преград.

— Знаешь, я бы поменялся с тобой. Сбросил бы бремя времени, слишком тяжек груз. Только рано.

— Я бы поменялся с тобой. Только ты — раздумаешь. Час в сырой земле — вечность против секунд под солнцем. Ты, наверное, просто устал за зиму, но здесь — зима вечная.

— Птицы над тающим снегом протяжны как капель по крыше. Руками не дотянуть до череды оград.
А ты в центре вечности. Летаешь где хочешь и сам. Счастлив ли ты наконец?

— Уходи. Даже без крыльев. Уходи. не твое сейчас время. Весной слишком близко крылья.
Слишком омеждомеченное бытие

Живые

Они живы, только пока есть мы.
Звезды падали в август. Желаний не осталось.

— Пока мы способны их воспринимать. Читать. Слушать. Даже самое графоманское восприятие дарит им жизнь.

Кофе в ночи был груб и падал внутрь барабаном вместо сакса. Хотелось бежать по косе, раскинув руки, но был только подоконник и плюшевый заяц.

— Ты прочитала, отрефлексировала и автор ожил. Произведения живы в нашем восприятии. Только там.

Остановить бы звезды, пока не появятся мечты. Между я и ты расстояния. Расскажи мне о них.

— Это мы меняем смыслы. Мы распинаем авторов.

Я с тобой встречусь по ту сторону звезд. Прижму лицо, пропитанное кофе, и звезды будут нашим покрывалом.

— Ты читай. Слушай. Смотри. Пока ты есть, они тоже живы

Амазонка северных морей

Готовь свой лук. Амуром сбривая стрелы.
Сегодня ты Амазонка северных морей.
Твое имя мужество. Твой стиль — полет. Ты рождена завоевывать мир. Глаза твои мечут стрелы. Губы растворяют в поцелуях. Ты прожигаешь вместо милости. Ты любишь до костей. Ты бросаешь без остатка. На твоих губах привкус крови. Твои руки умеют обнимать и вить канаты. Твои ноги быстрее серны.
Ты чадо леса, пришедшее в каменные джунгли.
Имя тебе кремень. Ты рвешь на части. Ты вынимаешь плоть из душ. Ты стрела, выпущенная в собственное сердце. Ты живешь минутами. Умираешь годами. Ты сила и брение. Ты часть и целое. Ты дитя юга, заброшенное на север.
Ты хочешь домой и боишься Отца. Ты делаешь вопреки и жаждешь прощения.
Ты ищешь.
Ждешь.
Любишь.

Осколки несуществующих жизней

Париж. Маленькое кафе с крошечными круглыми столиками на улице. Длинный клетчатый шарф и стук каблуков по мостовой. Не жарко и пасмурно. Но атмосферно. Где-то рядом творят художники и поэты. Рядом, но ты часть их…

Америка. Или Канада. Северный континент, пропитанный ароматом воздуха и свободы. Водопадов и золота. Каньонов, гор, лесов, бескрайности. Ветер в лицо. Галоп. Пришпоривать. Замирать. И дальше. Пока не выдохнемся оба. А там. Упасть на траву, залитую солнцем и благодарить Творца…

Первый бал. Наташа Ростова нервно курит в углу. Вальс. Менуэт. Что там еще? Глазки в пол и расстрелять. Рука только в перчатке. Плечо оголено без крайностей. Раз-два-три, раз-два-три…

А море такое теплое и свое. Слева утес, справа бескрай. Дышать. А потом в маленький автомобильчик и рваться в горы. Чтобы вечером, за ноутом с ароматным шоколадом в чашке, писать и рисовать, делиться фотографиями и впечатлениями, постигая какой-то свой дзен европейского толка…

Островки, осколки несуществующих жизней. Первых трех не было. Не пора ли случить четвертую…

Камни спины

Февраль. Волшебные пальцы разминают камни, превращая кричащую спину в осколки битых костей. Кости останавливают время и сыпятся цветным дождем, унося за собой тяжелые маски с лица и дробя мысли на междометия. Междометия выскальзывают и язык превращается в дописьменную жестовость, вслед за которой уже спешит звериный рык и окончательное освобождение от камней, но это в другой жизни. А пока камни встают остриями внутри и кажется, будто спина — застывшее во время шторма море, льдины которого поселились под кожей и норовят не растаять, ибо тепла там нет и не было, но прорасти причудливыми ледяными узорами наружу. А впрочем, камни изглаживаются. Льды тают. И сквозь трещины и щели тщатся прорасти зелёные ростки, лишенные масок, истерик и лени, напоеннные энергией жизни и безумным желанием жить, растрескивающим все неживое, чтобы жить самим…