Заметки одного попугая

День первый
Аааа! Куда меня несут?

День второй
Их две. Маленькая и большая. Маленькая ко мне постоянно и громко лезет. А большая боится. Но кормит.

День третий
Большая главная. Иногда маленькая ее слушается. И еще она кормит. И зачем-то вытряхивает все из клетки. Каждый день. Какой ужас.

День сорок седьмой
Маленькая все еще хочет научить меня разговаривать. Каждый день повторяет одни и те же слова. И любопытничает безумно.

День девяностый
Сколько можно меня мыть? Я не люблю тропический душ. Я родился у вас, в России, среди снега и холода! Я не хочу тропики!

День девяносто первый
Большая села рядом и что-то рассказывает. Уже три часа говорит. Ещё одно слово и я взорвусь, нет, отвечу ей. Аааа!

День сто пятидесятый
А она ничего. Милый собеседник. Да и душ тоже. В конце концов мои прапредки жили в тропиках

День двухсотый
Маленькая тоже ничего. Сидим болтаем. Она рассказывает про весну. Я про тропики. И хрен с душем. Давайте еще.

Письмо из будущего

Здравствуй, родная!

Я бы, конечно, не стала тебе писать, если бы ты начала делать, перестала бояться собственной тени и начала. Но иногда, видимо, нужен пинок из будущего. Или просто пинок. Лови.
Все будет. Все, о чем ты боялась мечтать, есть. Любимая яркая работа, безвозрастное тело, любимый мужчина рядом.
Я просыпаюсь от пения птиц, за моим окном гора со снежной вершиной, а вокруг лес, прозрачный воздух, тишина и счастье в каждом глотке воздуха.

Счастье — это то, что струится и окутывает. Его нужно найти в себе как источник, который можно нести. И потом он будет твоим, изливающимся вокруг на всех. Это как у Серафима Саровского, только на возможном для нас уровне. Ты становишься цельной и живой и тогда оживает все вокруг.

Знаешь, что такое гармония? Это мелодия души, сливающаяся с воздухом, становящаяся частью твоего дыхания.
Я больше не играю. Не кажусь. Не мечтаю. Я живу. Каждой клеточкой своего я. Ценю мгновения, которых тысячи, и каждое из которых прекрасно. Я люблю себя и поэтому наконец могу любить окружающих. Я не буду тебе рассказывать, как это получилось. Ты просто знай. Сбывается всё. Думай, о чем ты думаешь. И… до встречи!

Новогодье

С пеплом смешать шампанское и немедленно выпить, как велит нам языческая будущность. Если загадать не по чину, так лучше и не загадывать. А еще платье в тон года, иначе…
Лина сидела за столом, судорожно записывая, что нужно успеть до нового года и в саму ночь, и непременно под бой курантов.
Ее, по фен-шую выстриженные, ноготки яростно ломали нервный карандаш, а мысли лихорадились словно не ее. Шутка ли. Раз в год можно. Вот в прошлом стояла на обеих ногах, а надо-то было на одной! Вот и не сбылось. Ну ничего, в этом точно сбудется. Сколько сайтов перелопачено, записано, изучено. Теперь точно. Глаза сверлились желанием обладать…

Какой новый год? Вы что, да это ж бесовщина чистой воды. Вот вам бы к батюшке съездить, тааакой уж благодатный. Он вам и отчитку проведет и грехи оптом отпустит. Ехать, правда, далековато, но благодааати… Баба Нюра закатывает глаза и блаженно стоит, отвлекаясь лишь поминутно, чтобы одернуть кого-нибудь еще из заходящих в эти суетные дни в храм. Ее белый платок сверкает, в глазах огонь яростного фаната, а язык мечет стрелы в безблагодатную массу…

Мама, а дед мороз придет? Конечно, малыш. А он настоящий? Конечно, малыш. А можно я с ним познакомлюсь? Умоляющие глаза около пушистой елки ждут ответа. Да, да малыш. Сейчас только елку нарядим, подай мне, пожалуйста, синий шарик…

За секунду до смерти

Он посмотрел наверх и внезапно увидел ее. Она смотрела без ненависти, но так, что он сразу понял. Это она. Она положила отраву. Она причина его близкой смерти. Из-за нее он больше не услышит пения птиц по утрам. Он вздрогнул от этого пронзительного взгляда, который, казалось, щупал его еще упругое тело, скользил по ногам, изучал и молчал так выразительно, что ему стало совсем не по себе. Заговорить он не смел, да и зачем, она все равно не поймет. Оставалось молча двигаться дальше, глядя на мир в последний раз.

Таракан опустил голову и побежал вперед. Жить оставалось считанные минуты…

Просто Он — Отец

— Можно, папа? — озорная мальчишеская голова просунулась в щель кабинета.
Кивок. И девушка скользнула в дверь.
Оторванный от дел, он мягко и внимательно ждал:
— Опять что-то натворила?

В вопросе не было укора, лишь легкая грусть в глазах.
— Ну, не то, чтобы…
Он молча кивнул в сторону большого экрана, на котором было все, включая мысли до, после, и во время.
— Ну да… Сердишься?
— Люблю тебя. Всегда. Слышишь?

За громкими всхлипываниями прошелестело «прости». И девушка-мальчик выскользнула в большой мир.

Защищать своего ребенка

Я учусь защищать своего ребенка. В нашей культуре это непростое занятие. Все норовят ткнуть тебя и твое чадо. Да и ты зачастую огрызаешься на отпрыска, окунаясь в чувство вины и навязанные идеалы.

Но я учусь. Резко вскидывать голову на бабушек и дедушек, внезапно замедляющих шаг и объясняющих дочери, что плакать некрасиво и нельзя так себя вести. Да-да, я согласна, что орать в три глотки на улице не слишком хорошо, но! это наше с дочерью дело. Начать истерику и выбраться из нее, идти по лужам, и без шапки, и с мороженым, или кутаться дома.

Я учусь слушать педагогов и фильтровать, не набрасываясь на чаду и не краснея от ее поступков. Слушать и знать, что я на ее стороне. Всегда. Наверное.

Мама, давай обниматься! И вырываешься из своих пространств, чтобы уткнуться в это родное существо. Обнимаешь, роняешь, носишь на руках, подбрасываешь… Кому из нас двоих это нужно больше? Ей ли? Или это для меня единение, которое хочется пронести сквозь годы?

А пока я учусь. Защищать. Быть на стороне своего ребенка. Пепелить взглядом всех, кто готов поставить для нее под сомнение безусловность моей любви. Кто смеет влезать в наши с ней отношения и учить правильной жизни. Мы неправильны. Обе. И этот симбиоз неправильности рождает единство духа. Которого нет в этих правильно взращенных семьях. Ну или почти нет. И будет ли у нас — не знаю.

Рушащийся мир

Самое страшное в рушащемся мире — сказать, что все нормально. Обмануть себя и продолжить жить как раньше. Опустить руки. Раз и навсегда. Потому что разрушение — норма, значит остальное вообще не играет никакой роли. Если даже это меня не сдвигает с места. Если проще приспособиться к условиям рухнувшего бытия, чем сделать шаг к созиданию нового, либо к выходу из зоны разрушения. Только не превращать зону разрушения в зону комфорта. Это конец. Развития, надежд. Деградация. Это сложенные руки. Это «я больше никуда не хочу». Это смерть. Обстоятельства даны для движения. Для жизни. Для выбора в конце концов. И преступно выбирать не-жизнь, только потому, что это проще.

Неизменный образ

Этот образ неизменно возникает, когда я вижу тебя. Он четок и нереален. Но если бы, то реальность была бы именно такой. В этом я уверяюсь все больше в связи с последними «сбычами мечт», впрочем, неважно.

Полумрак твоей комнаты. Свечи? Ты варишь кофе. Медленно и под неспешный разговор. За окном умирающая осенняя пора. Хочется плед и тебя рядом. Сейчас темно, но я знаю, что там, за темнотой, живет матовый свет и прозрачный воздух, золота на деревьях всё меньше, зато по колено под ногами. Мы могли бы идти по парку, кружиться в листьях, вальсировать под внутреннюю музыку, которая непременно совпадет, но…

Картинка уперто показывает только комнату и кофе. В комнате время замедляется и исчезает. Ты делаешь пространство плотным, осязаемым. Я знаю, что разговор перетечет в иное. Вспоминается какая-то стихотворная классика, Пастернак, еще Пастернак. Время исчезает до конца. Твои губы внезапны и рядом, словно строчки оживают.

Картинка обрывается кофейным ароматом, плывущим в осени. Свечи стихают. Я знаю, что она вновь оживет перед глазами, когда я тебя увижу. Знаю, что она так и будет картинкой. Знаю?

Марфа

Марфа. Я никогда не умела встречать гостей. Встречать в нашем русском хлебосольном смысле. И не ношу с собой конфетку «на всякий», чтобы угостить кого-нибудь. Скорее, привыкла, что меня угощают. Нет, я не злая и не жадная. В меня не встроен этот механизм.

Создать атмосферу для вечернего разговора — да. Накормить по умолчанию — нет. Мария. Мне б сидеть рядом и слушать. Позволяя мужескому полу говорить обо всем, не включаясь в разговор, если не требуется. Во время обновить чай или добавить нарезку — под них разговор течет легче.

Есть Марфы. У них дома есть хлеб и еда. Много. Вкусно. И сытно. Они любят кормить. Встречать с ломящимся от яств столом, подкладывая кусочек за кусочком, пока гость способен еще сидеть за столом, и обижаясь, когда гость накормлен.

Есть Марии. У них спокойно и комфортно эмоционально. Они создают атмосферу.

Плохо бывает, когда к Марии приходит Марфа. Ведь она верит в хлебосольство. Плохо, когда Мария приходит к Марфе. Ее закормят, не дав духовной пищи.
Хорошо двум Марфам. Они обменяются рецептами.
Хорошо двум Мариям. Им просто хорошо.

Последний день лета

В последний день лета хочется красного сухого вина, плед и любимого дога рядом. Подготовка мечты к зиме. А впрочем. Хочется подводить итоги. Словно Первое сентября навеки впечаталось новым годом в сознание. И даже дошколята начинают заниматься Первого сентября. Страна роботов, привязанная к дате цепкими узами. Не вернуть ли новолетие в сентябрь?

За спиной лето. Я не помню его целиком. Только яркие пятна, предварительно оставленные в заботливом эверноте, да килограммы фотографий, заполонившие компьютер. Было всё. Полюбившиеся подъемы в пять утра. Фотосессии под поездами. Многокилометровые прогулки с чадой по ЗаВолге. Даже рассветная ночь была. Одна. А еще было осознание топографического кретинизма, нелюбви к картам и продуманности. Ну и много еще осознаний, осознанностей. Хотя лето не время для мысли. Лето было вихрем. Пухом от одуванчика, живущего в ладонях несколько секунд. Выбежать из дома, умчаться в дали, чтобы к вечеру появиться багрового цвета, с проступившими костями, в мокрой одежде и с горящими глазами. Вспомнить, что ужин никто не приготовил еще вчера, и, окунувшись в быт, забыть и про лето, и про огонь. А на следующий день сорваться опять.

Тольятти. Пятница вечер. Иду одна через незнакомый лес к людям, которых не знаю. Ночь у костра. Гитара, чай на открытом огне. А потом, когда угольки догорают, а поляна редеет, успев уже поспать, укрывшись чьими-то спальниками, читать стихи, щурясь вглядываться в умирающий без зарядки телефон и монотонно ронять слова в темноту. Это была «полянка» — название, которое плотно ассоциируется с Ржевским, а потому неприятно в ощущениях… И все же, все же… О таком лете я мечтала давно. Мечты сбываются. Жаль, что иногда они запаздывают. И получив, начинаешь безразлично скользить по исполнению. А может так и надо? Без страсти воспринимать и глубже впитывать? Страсть не дает наполнения. Она сжигает по верху. Выжигает насквозь… Утром, еще наполовину проснувшись, писала свой сон, резанувший не сюжетом, а стилем, напомнивший Кафку и Камю. Не так ли в последнее время я вообще воспринимаю всё происходящее? Как нормальное и должное. Даже если его никогда не должно было бы произойти.

P.S. Эти тексты есть в группе Кости Кокорева, но, разумеется, хочется задублировать все здесь.